Он сруб рубил,
а получился выруб

			

ЗЭК
Он полз к реке, неудержим, как камень,
как недобитый зверь - на водопой.
В фуфайке слева трепетал, как пламень,
и жег его червонец на пропой.

Он по дороге плыл, как лужа крови.
За ним пластом стелился смрадный дым.
Его щетина, костыли и брови
сразили нас, и ветер стал седым.

Недопалил его корчевщик палом.
Он пал и сброшен в старый буерак.
Зачем он здесь за водку платит налом,
и где его параша и барак?

Он сруб рубил, а получился выруб.
Он влип в живицу, стал ее рабом.
И на него с лесины спрыгнул Ныроб
тяжелой рысью и застыл горбом.

О нем в тайге скучают волчьи ямы.
Он здесь бельмом нам застит белый свет.
Добейте же его, пока он пьяный!
Нам душно от него и спасу нет!

ЛЕНЬ
Человек никуда не спешит -
он давно обогнал свою тень.
Сам с собою уже не грешит,
а с другими - и тошно, и лень.
Человек никуда не идет,
Человек ничего не решил.
Он, наверно, совсем идиот
и Господь его силы лишил.
Кто разрушил наш дом из песка?
Кто развеял песок по ветрам?
Прижимая ладони к вискам,
кто безудержно спит по утрам?..
Тишина и безвременья плен...
Не скрипит его старый топчан.
Лишь дебелая женщина Лень
обнимает его по ночам.
Чем набита его голова
и о чем он, придурок, скорбит?
Его храмы пожгла татарва,
и напрасно архангел трубит.
Не поймаем его, не спасем.
Не нанять его, не удивить.
Может быть, он узнал обо всем?
Может, лучше его удавить?

ПЕРВАЯ ХОДКА
Когда мой друг устал, намылена веревка,
и он в сердцах решил окончить путь земной,
я в гости прихожу - в кармане поллитровка,
мы выпьем и решим, что он пойдет со мной.

Я что ему скажу, святому обормоту, -
что нас они должны не вешать, а стрелять?
По крайней мере, взвод, а лучше даже роту
положено всегда пред нами выставлять!

А если он опять захнычет и заноет,
ему я в морду дам - он знает почему.
Он не имеет прав - мы с ним в ковчеге Ноя,
и древний Арарат скучает по нему.

Мы сбросимся, и он еще пойдет за водкой,
пуская добрых птиц - ворон и голубей.
Не трогайте, менты, его за первой ходкой!
Ему легко пропасть, пока не стал грубей. 

ПРОЗЕКТОР
Здесь яро пахнет розой,
здесь ярок белый свет.
Прозектор пишет прозой,
но он в душе поэт.
Он режет тихой сапой,
да выдает фальцет -
торчит куриной лапой
его кривой ланцет.
Душа на воле вьется
в предчувствии греха.
Отважно он суется 
в мозги и потроха.
Я был урод уродом,
но вот попал под нож.
И он мою породу
исправит, хошь не хошь.
Исправит, полуночник,
что было вкривь и вкось, -
корявый позвоночник
и вывернутый нос.
Друзья придут проститься,
поцеловать в уста...
Не устают креститься -
какая красота!..

РЫБАК
Мы, мягкие, как черви дождевые,
нанизаны на ржавые крючки,
опущены в пучины мировые
и жадные сжимаем кулачки.

Вот рыбья шваль - разменная монета,
подсуетясь, сосет меня взасос.
а в глубине, не ведая об этом,
уснул в тоске измученный лосось.

Он, дьявол, лег на дно, суров и мрачен,
наверное, собрался умирать.
Я Богом для него не предназначен,
Но Бог умеет славно привирать.

Старик-рыбак нас губит - не спасает
и на приманку нехотя плюет.
Зачем бездельник в Лету нас бросает?
Большая рыба нынче не клюет.

КРЕСТЬЯНИН
Последний сноп пшеницы обмолочен...
Кудель свою над крышей ветер вьет.
Осенний сон природы обморочен.
Крестьянин из корчаги брагу пьет.
Плеснет и мне - хмельную, молодую,
как будто он зачерпывает сны.
Я над коптящей лампою колдую,
а он молчит, и нет на нем вины.
В углах снуют обугленные тени,
мерцают угли - золото печи.
У нас всего достаточно для лени:
хлеб, лук да соль - крестьянские харчи.
Я петь хочу - хорош в хмелю топиться!
А он еще корчагу достает.
- Молчи, сынок, не надо торопиться,
придет зима - и вьюга нам споет!
Я, охмелев, долдоню всё про это, 
а он загнул - уже не разогнешь:
- Про Родину давно уже всё спето.
Молчи, дурак, ты ангела спугнешь!

ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ
Ванька... Его хата в стороне.
Он давно забыл дела мирские.
- Ох, опять приехали ко мне
эти девки, сучки городские!
Бабское желанье истомив,
он в работе, глаз поднять не смея.
Ждет его девица Суламифь  
и торопит шлюха Саломея.
Он на них не смотрит, он суров.
Он не стар, но в бороде и гречке.
Он наколет три охапки дров,
топором прорубит прорубь в речке.
С ними он, увы, не может лечь.
Девки, бабы, вы его простите!
Жарко в бане он растопит печь,
Ванька-банщик - Иоанн Креститель.
Вот они, распарив телеса,
окунуться в речке Архирейке.
Их встречают с благом небеса,
а Иван потеет в телогрейке.
После трех стаканов он смычит
старое, свое, почти срамное...
"Жигулей" моторчик зафырчит,
унося всё бабское, земное.
Он потом, забыв свои слова,
в сапогах и в старенькой фуфайке
сходит в баню... Ваньки голова,
как на блюде, отмокает в шайке.

МЫШКИН И РОГОЖИН
Да, согласен: идиот и тать.
Но не так, как писано отцами, -
не хочу я в облаках витать,
мчать тебя на тройке с бубенцами.

Видишь, принял князь аминазин,
чтоб любви не мучил вивисектор.
А Рогожин мчится в магазин,
ждет его налоговый инспектор.

Потому любовь моя хрома.
Да, на это есть свои резоны.
Не хочу, чтоб князь сошел с ума,
а другой достукался до зоны.

За любовь я всё же хлопочу.
В принципе я против высшей меры.
Ты поверь, я крови не хочу -
я хочу теперь "Кровавой Мэри".

ВАЛЕРИЙ АБАНЬКИН. Родился в 1948 году в Перми. "Матушка у меня - из белых. Деда, донского казака, чекисты поставили к стенке. Батя - из красных. В 14 лет ходил по рязанской деревне в лаптях, но с маузером. Я, видно, и в тех, и в других". В словаре Даля записано: "Абаносистый - упрямый, своевольный". Не считая притоков Камы, избороздил сверху вниз Подкаменную Тунгуску, магаданскую Иню и забайкальские реки. Довольно длительное время совмещал таежничество, стихотворство и научную работу. В его подвальную лабораторию "Резонанс", где он испытывал химические препараты на белых крысах, то и дело спускались ходатаи с пивом. Выходили они оттуда кандидатами, а то и докторами наук. Сам же Абанькин так и не защитился. Собственной книги стихов не издал. "Я по опыту знаю: мне надо засохнуть, чтоб когда-нибудь мною о стол постучали".