Мы вышли в зомби и зэка
* * * Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть. Михаил Лермонтов. У меня братан - бандит, в пермском лагере сидит и перо стальное точит - погубить кого-то хочет: Я сказал бы брату: "Брат, разве кто-то виноват? Если будем - не помрем, распиши меня пером! Наколи себе рисунок! Эту свору не связать, эту злобную фортуну в карты не переиграть". Я сказал бы брату: "Брат, возвращайся, брат, назад, уноси в горячке ноги, но не засветись в дороге в сорок белых киловатт. Потому что время - ворог, вор в законе, срок и морок". Я сказал бы брату: "Брат, на халяву хлорка - творог, если сам себе не дорог. Если ты не вовсе гад, возвращайся поскорей из-за трех своих морей, чтоб успеть на девять дней, не на девять, так на сорок сороков календарей, вшей, ножей и лагерей". От Курил и до Карпат скалит зубы брату брат. * * * Валерию Южанинову И наша горечь выпита на треть, и плещется в стаканах море бед. Так сколько можно на тебя смотреть, мой самый горький, самый белый свет? В холодной школе по колено море: вода из батарей сбежала по кафельному полу до спортзала - и мы по льду катались в коридоре. Хватило социальных ката-клизм, чтоб стать потом солдатом или вором, чтоб нас калечил развитой социализм по лагерям и бронетранспортерам. Хватает мест в реестре длинном - я не касаюсь алкогольных тем, - которые прошлись по нашим спинам, как очередь из АКМ. И я не подниму в атаку рать после побед и траурных парадов - не всем хватило, чтобы устоять, вестибулярных аппаратов. Когда поднялись в небо корабли, в патронниках уже лежали пули! И сколько дотянувших до земли до красного креста не дотянули? А сколько дотянувших до креста хохочут в безднах фотообъектива! Они заняли первые места на кладбищах последнего призыва. Не тем досталась пуля и расплата за легкий росчерк перьев золотых! Но всем еще помянутся ребята, и мы еще наплачемся за них: С кокардами козлы и просто вошь ползут и прыгают, играя на трубе!.. Будто на Пасху, в храм не попадешь - и кто прорвется, Господи, к тебе? Мы вышли на последний праздник - и море нам пошло навстречу сразу! "Спокуха, хрящ!" - мне тихо бросил фразу седой, как парус, одноклассник. БЕРЕГОВЫЕ ПРАЗДНИКИ Не касаясь виском оклада, будто каждый с Господом в ссоре, снова ясные капли яда пьем за тех, кто не вышел в море. Взять бы всех, кто встал на пути, да спустить по клозетам разом! Только праздник способен спасти наш давно помутившийся разум. С каждым праздником всё сильней проступают на лицах бессоницы, словно тени широких полей шляп, натянутых на переносицы. И кругами соленых плах возвращаются к нам понедельники, мутным утром, блестя на столах, закипают по кухням кофейники. Не доступна людскому суду наша память - засвеченной пленкой. Сколько можно свою пустоту протыкать сигареткой тонкой?.. Накренился штурман седой, торопливо глотая цикорий: И умылся соленой водой тот, кто бросился с берега в море. * * * Дурею от запаха дерева, сырого, в заторе: Я - чайка речного севера со скрипом уключины в горле. * * * Всё ветра, всё дожди и ветра! Подарите мне в праздники Кипр - мне туда переехать пора, чтоб закончить сибирский верлибр. В белой башне из кости слона я бы нюхал с похмелья цветы, я бы редко блевал из окна, со своей голубой высоты. Всё молчит молодая жена, день проходит - и всё мимо денег, а над Кипром сегодня луна - больше, чем голова в понедельник. Всё ветра, всё дожди и ветра! Как серьезный, глубокий запой: Отпустите меня до утра - не глушите сиреной прибой. * * * Я завтра отмечу начало железного смерча в крови, который до кассы вокзала разгонит печали мои. Я встречу увечного друга по водке восьмого разлива - и речь, до последнего звука, я выслушаю терпеливо. Скопившийся пепел собью, отвечу немного лениво: "Вообще-то я больше не пью, если только - прохладное пиво:" "Ты свихнулся совсем, не иначе, - он заметит с усмешкой кроткой, - мы мечтали с тобой о даче и стандартном ящике с водкой. Мы свяжемся с Богом по рации, мы, надо, сядем на нары, но профсоюз потребкооперации откроет прием стеклотары!" Я достану десять рублей, постигая изысканность речи, что, сколько пиво не пей, не откинешься по-человечьи. Что с початой бутылкой вина из кубанского винограда никакая печаль не нужна, и расчетного счета - не надо. И с увечным другом моим я запью на две-три недели и очнусь, возможно, живым на краю бесконечной постели. И тогда почувствую я с непричастностью к небесам, как проходит слеза моя по потрескавшимся губам. * * * Я вышел в люди, по неверным слухам, я вышел вон - как будто на погост, я - самый бедный из богатых духом, я - самый нищий в государстве слез. Что говорят, что делают - руками, ногами и рогами упираясь! Я не ходил с позорными дарами - неправда это, это злоба, зависть. Смешно сказать - я вышел на помост, еще смешнее - как на авансцену! Сирень мигалок и симфоний в рост врубает милицейскую сирену. Ты рисковал - и нет другой вины! Творит ворье, твой завершая век, И уголовные тома твоей страны богаче всех - иных библиотек. Ты, кажется, попал не в тот пролет (как говорят на Волге капитаны, сжимая недопитые стаканы, когда ко дну уходит пароход). Из Феодосии все корабли уплыли, давно растаял след за кораблем: Мы комиссаров, слава Богу, пережили - и это быдло как-нибудь переживем. * * * Олегу Гостюхину Мы начинали с двадцати - и, дотянув до сорока, мы вышли в зомби и зэка. Всё криво или всё равно - мы будем пьяными: За чашу нашу, Господи, прости! За всю парашу мы пьем стаканами кубанское вино. Всё ясно к вечеру, к рассвету - всё темно. Конвою встречному мы скалимся в окно: кого мы видим - ё-моё! Мы одеваем чистое белье в полет - с температурой факелов встречая взвод вооруженных ангелов. * * * Конечно, так: я выйду на проспект, поправлю шарфик и достану сигарету, и закурю, поскольку смерти нет, как говорят поэты по Завету. Всё сходится: и явный свет огня, и даже тот - потусторонний свет. И проникает яд поэзии в меня, как этот дым моршанских сигарет. И в озареньях алкогольной дозы осталось то, чего не превозмочь - прозрачный воздух вдыхать всю ночь и чувствовать, как замерзают слезы. Как будто завершается визит в известный по проспектам Вифлеем! Мне мера высшая, надеюсь, не грозит - и тяжелей стакана нет проблем. * * * Я любил вас, прошедшие годы. Я устал от любви и тоски. Мне не надо великой свободы - мне доносы писать не с руки. Всё добро проходящим раздав, я сижу на дощатом пороге: есть бутылка, есть даже рукав - можно смело протягивать ноги. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ И мне не миновать такого праздника - когда не позже, не со свистом на горе: Как белый лист в тетради первоклассника, я вышел из запоя в сентябре - и флоксы, флоксы закачались во дворе. И я вернулся бы к урокам чтения, чистописания, губами буквам вторя, чтоб на бумаге записать про похождения за три великих и соленых моря - ах, флоксы, флоксы, праздники осенние! Сегодня не кричат наперебой те, что не рвутся в коридоры старых зданий, чтобы, Учитель, встретиться с тобой в День знаний, Господи, весьма печальных знаний! Ах, флоксы, флоксы школьных расписаний: СТАКАН ВОДЫ На кухне, в углу, на полу пустые бутылки стоят, где водка была и, возможно, зеленый ликер: И утро уже принимает последний парад, и всё, как вода из-под крана, похоже на хлорку и вздор. Квартира прокурена "Примой", постель перевернута, и даже последняя пуговка кажется пьяной: И запах живого букета венгерского вермута находится в горле кувшина, стоит золотой икебаной. И пух тополиный слепит, оседая по полу, и хочется снова утратить настырный рассудок: а дети идут с хризантемами в старую школу - и мне оставляют в стакане букет незабудок. О ведать бы ране, о знать бы об этом заране - что мне оставляют на память в прозрачном стакане!.. МОЛИТВА Я каждый понедельник, месяц, год так начинал с девиза "Будь готов!", чтобы потом не брать ни капли в рот, а в пятницу набраться до зубов. Мне так хотелось помолиться Богу, но кто из нас не миновал купель? Февральские метели на дорогу мне выносили чистую постель. Так помоги, Создатель вездесущий - оповести невест через газету, что есть неверующий, разведенный, пьющий, курящий в переулке сигарету.
ЮРИЙ АСЛАНЬЯН. Родился в 1955 году в городе Красновишерске Пермской области. Поселок, где прошло детство, назывался "Лагерь". Здесь же тянули срока Варлам Шаламов и Ахто Леви. По иронии судьбы сын ссыльного крымского армянина, сражавшегося с фашистами в партизанском отряде, охранял зэков во время службы в армии. Мог бы стать первооткрывателем темы неуставных отношений, если бы не отсутствие связей. "Сибирский верлибр", давняя армейская повесть о побегах, увидела свет в Пермском книжном издательстве в 1990 году. В 89-90-х был "Министром внутренних дел" группы "Политбюро" (Пермское объединение литературных бюрократов). В 95-м вышел к зданию обладминистации с плакатом: "Пока шахтерам не выплатят зарплату, отказываюсь писать стихи!". Не издал ни одной стихотворной книги. По иронии той же судьбы в его мастер-классе на ежегодном фестивале поэзии в Перми учатся люди, напечатавшие по несколько сборников. Боятся.
