ЛОСИНАЯ ИОРДАНЬ
О ВЕЧНОМ Глаз выколи – густая ночь. Задворки Барачные: сарайки, гаражи… Стремительно в недвижимой глуши Вершатся молчаливые разборки. Нечаянно во тьме попали в глаз Отвёрткой. Но на фоне дырки в рёбрах – Всё пустяки. Тем более, для мёртвых. Какая жизнь проходит мимо нас! Пока мусолим книжное Добро, Оно встаёт в дремучем капюшоне Среди бараков этих, как на зоне, По голенищу шлёпнув топором… А утром в трупе разглядят бандита: «Ну слава, Господи, намаялись с козлом…» Любовь – над смертью, а добро – над злом. И шлюха местная рыдает над убитым. ШТЫК ЧЕТЫРЁХГРАННЫЙ В низком подполье, под толстыми досками Тёсаными, ноги меняли русской Печке. Отец повёл фонарём - соска! - Моя! - смеётся, отёр, тычет в ус, Светит, глаза блестят, очки; полста Считай не виделись - кричит Мне - ты представляешь?! из детства Моего привет! Философия! Притча!.. И дальше роем. Протаскиваю лёжа Раствор. Ворочаем чурку морёную. Печь нависает. Чёрный и жёлтый Борются в тесноте. Брёвна Подвенечные сплющены, рыхлые; Плесень висит в воздухе, вдыхается - И обратно. - Мало ты вырыл Тут, ещё копни. - Хватит. Стой! Стукнуло Ну-ка. Что это? …Прыгнули в день, очистили от чёрной Земли тугой, смотрим штык! Штык четырёхгранный! ДЖЕКСОН Хочу быть певцом – чтобы меня в золотом гробу, Как Джексона, по городу промчали на катафалке. А кругом – плачущие васильки, и рыдающие фиалки, И бледные пальчики прижимают прокушенную губу… Так нет же; деревня, ещё не зима, июль. Плыву по цветочному полю, и всё похоже: Синее море глаз, капельки земляники, белая кожа… И драгоценное солнце! И не держаться за руль. * * * На излучине реки Берег вымыт и обрывист. «Мы ещё вот тут носились», - Вспоминают старики. «Тут шёл Вася рядовой И нашёл себе невесту» - И показывают место В паре метров над водой… Так, наверно, и по мне Друг однажды заскучает – Наблюдая быстрых чаек В неподвижной вышине. ТАКАЯ ДАЛЬ – НЕ ВИДЕН ЧЕЛОВЕК… Такая даль – не виден человек, И профиль крыши в облаке не виден, И вот уже, подобен Атлантиде, В пучину неба провалился век – И профиль человека, профиль крыши На облаке как будто стали нишей, И в нишу устремились облака – И враз перемешали все века… Ночная дрожь. Дорога далека. Гнездится свет в дорожной чёрной жиже. Ни человека в памяти, ни крыши. И только звёзды, звёзды на века. Я КУПЛЮ СЕБЕ ВСЁ КУПЕ Я куплю себе всё купе – И поеду вот так на юг. Чтоб в вагонной не преть толпе, Не бояться детей и ворюг. Попрошу у хозяйки чай, И не буду спиртное пить, Буду просто в окно молчать И «за жизнь» не говорить. И меня назовут «буржуй», А скорее – «Такой урод!». А я даже в сортир не схожу – Не хочу я ходить в народ. Всё равно человек – один. Хоть обнимется весь вагон, Хоть всё дальше край холодин – С перегона на перегон. РЫБЫ Снилось мне, что я иду ко дну, Что вдыхаю пасмурную воду, Как туман в октябрьскую погоду, На земле, которой не верну. Озираясь в поиске людей, Вижу рыб, скрывающих зевоту. Будто знают рыбы – никого тут, Им вода в две стороны видней. И они не плавают за мной, И из рук моих не ускользают. Будто рыбы всё на свете знают, Будто я им тоже не впервой. ГЕРОИ Герой отважный, мускулистый, Герой летающий, железный, Зелёный, синий, серебристый, Нарядный, с дамами любезный… А мой герой – он забулдыга, Он матерится на соседку, С женой дерётся за бутылку И пьёт сердечную таблетку. Он режет лес на пилораме, По воскресеньям рыбу ловит, И раз в полгода ходит к маме, Там напивается – и воет. Его выводят из оградки Герои нашего посёлка: Один бьёт с сотни куропатку, Другой в три взмаха валит ёлку. Я среди них герой четвёртый, Несу закуску и чекушку, Меня б давно послали к чёрту, Не будь для них я «сука, Пушкин!». Они мне часто говорили, Плечо отхлопав чёрной лапой: «Пока нас нахер не зарыли, Пиши, пожалуйста, патлатый…» И я пишу, чего от боли, Чего от радости и горя… И над землёй летят герои. И под землёй лежат герои. Я ПОМНЮ, ХАРИУС КОПТИЛСЯ Я помню, хариус коптился – И белый дым лежал огромно, А с облаков срывались птицы, А из реки кивали брёвна, И лето, в скомканной зевоте, На крыши прыскало из нёба, И люди в сонном самолёте На рыбный дым глядели в оба, Твердя в тревоге и печали: «Горят, горят леса отчизны!» Но, засыпая, улетали; И оставались тропки, избы, А из реки кивали брёвна, А с облаков срывались птицы – И продолжался мир укромный, В котором хариус коптился. АЛМАЗНЫЙ ЛЁД По мутной речке с севера плывёт, Теряя чистоту, алмазный лёд. Живёт у речки северный народ. А северней никто уж не живёт. Стирается водой за гранью грань: Лосиная, без формы, иордань И волчий гон под яшмовой луной, Где кровь перемешалась со слюной; Как слайд за слайдом, листики слюды, Теряет лёд последние следы: Закатом отутюженной горы, Вмороженных жемчужинок икры – Заполненный до слёз, но чистый лёд! …Народ на речке плачет, но живёт, На мутной речке северный народ. А с севера плывёт алмазный лёд. История народа такова, Что радугой взорвётся голова: Там вьюго-человеческая вязь, Там кровь и кости, втоптанные в грязь; Там светлые глаза и небеса, А между ними – чёрные леса, И газовые свечки над тайгой, Закатные кресты и звон тугой… И глядя с берегов на ледоход, Невольно ювелирами народ Становится, сокровища убрав Своими самоцветами оправ. О, страшный гений! В солнечные дни Ещё черней людские полыньи, А вой людской под сколотой луной Звериный гон обходит стороной, И ярче самородка купола, И сумрачней сентябрьская мгла, И нет истошней крови на снегу И скошенных дымов на берегу! …Садится солнце. Мутная вода Вздымается. И северного льда Алмазы – и соцветия оправ – Теряются из виду, дна достав. ГРАММОФОН Стану я, как алмаз, твёрдый, Как игла, острый, как труба – гласный. И пойду – по земле тёртой, По воде чёрной, по судьбе – разной. Это как патефон, что ли, Граммофон, что ли – и пластинка: Подо мной города с горем, И гора с полем, и глубинка. Как они поползут вместе, Закружив смыслы, разметав дали – Из трубы заскрипит песня – Далеко полетит песня! – Если сором иглу не завалит.
