Смесительной молнией
треснула мгла
* * *
В порту Хальк-эль-Уэд
я подобрал монету:
Чеканился старик и в профиль, и в анфас.
Он здесь сидит века.
Бурнусу сносу нету.
И седость бороды старее града Сфакс.
Слезливые глаза закреплены штативом,
рассеивает взгляд прах карфагенских бань.
Он обтекаем, как носатый мыс проливом,
он прям, как минарет,
привычен, как герань.
С него печатал двор злаченые монеты.
В раскопочной пыли летами без дождя
находят их еще,
толкуют про секреты,
суровый образец сторонкой обходя.
ОБЩЕЖИТИЕ
Мне шесть квадратов на Земле
отведено в пространстве сущем,
как пушке с ядрами в Кремле,
как зубру в Беловежской пуще.
ЛЕС И СТЕПЬ
Я из лесу вышел: Теперь не гунди.
Типчак - и в небе рваные облатки.
И чтоб дорога не сбилась с пути -
конвоем лесопосадки.
За Троицком зори кострами Орды,
нашептанный ветер по кругу:
И люди, как кони, зачем-то горды -
одергивают подпругу.
На высеве тень молодого орла
накрыла полевку. От страха
смесительной молнией треснула мгла,
пуская по полю сайгака.
Напившись кумыса из титьки кобыл,
сайгак унесется морфеем,
пуская мышиные норы - в распыл,
орлиного взора левее.
А солнце висит на плечах, как рюкзак.
Монголисто узится глаз -
иначе от пыли не спрятать никак
поблекший со скуки алмаз.
Иначе, родимый, ты станешь курган -
одна безымянная холка,
с надеждой, что вымахнет, точно кукан,
из сердца проросшая елка.
ПОИСК РУССКОЙ РЕЧИ
Если ты инфузория туфелька,
значит, я - сыромятный башмак.
Прохожу я, как в тютельку тютелька,
в речь турчанскую на бишбармак.
Ты в колодцах курлыкала, брошена,
я валялся столетья в полях.
Нас мешали с зернистой порошею
и с французским смешным: "О-ля-ля".
На пустой оттоманке империи -
в изголовьи повешанный серп -
мы следы отыскали и сверили.
Так и есть: родовые, как герб.
Ты развеяна спорами по ветру.
Я, земной, выхожу на большак
и ловлю в этом воздухе вспоротом
наше всё - сладкозвучье: "Бардак".
* * *
Не выдувай горячку между губ.
Настороже, как Будда, будто тростью
по лужам, слеп, рачителен и груб
еще хожу и засыпаю в восемь.
Нишкни в тряпье, забейся в земь колом,
не горячи ни осени, ни страсти.
Забыт при жизни, в опустелый дом
войди, сказав растерянное: "Здрасьте:"
Не свистнет рак, и чайник на плите
наговорится вдоволь, потому что
нет горячее речи на воде,
а в сапоге - истертая полушка.
* * *
Ночью я в декорации города,
на подмостках пустых мостовых
светофорные зелень и золото
брошу в окна домов угловых.
Запускаю троллейбусный провод
до звезды, безучастной на вид, -
на шестом доезжаю, который
от Стрельца и до Девы пылит.
Мне нетрудно рубином и охрой
начертать на фасадах, как стих:
"Продуктовый гэбэшного ВОХРа",
"Ателье индпошива слоних".
И слепя наготою в оконце,
мне в награду за сделанный свет,
бросишь царственно, словно червонцы,
чуть надкушенный красный ранет.
РОМАНС
Вот так и надо - хера ли еще?
Надень салоп, в меха закутай уши.
Ты не поймешь, оболган иль прощен
ушедший тише, чем в желудок - ужин.
Зачем и знать, когда наверняка
моих грехов рассыпанная повесть
одной тебе занятна и легка.
Торчишь в салопе, как трава по пояс.
Уж, верно, так: на сгорбленной земле
не выбираем пестик по соцветью,
докуда долетели, тот и светел,
тому и мандолина на метле.
Уйду совсем, крестом разбросив руки,
и ты одна, хозяйка и холоп,
пометишь поле образом разлуки,
надев на крест замасленный салоп.
* * *
Ты выйдешь над пропастью -
серый маяк скользнет, как тушканчик, по небу.
Лопатки, как лопасти.
Лепится страх.
Морочит тошнотная небыль.
Простите на сходнях заблудшую дщерь.
Она не искала изгнанья.
Бросает, как милость, корявую дверь
Господь посреди мирозданья.
Не баре. Что Вологда под топором
рубцовским, что штоф в "Англетере" -
за всё с нарумяненным кстати лицом
войдешь в заскрипевшие двери.
"Паллада"! На хрустнувших сбоку бортах
напишут красивое имя -
на сходнях, на сбитых моих башмаках,
на плате, торчащем, как вымя...
* * *
У муравья, несущего травинку,
и у коня, везущего арбу,
не спрашивайте даже под сурдинку
про жизнь и смерть, про славу и судьбу.
Ленивый кот часа четыре кряду
лежит у края пестрого ковра -
спроси его и получи в награду
холодный отсвет вышнего костра.
СЕРГЕЮ НОХРИНУ, ТУДА:
Уехать! Отбиться тупым каблуком
от могилы на Речке Широкой, как Лета.
Уехать! Скататься в вагоне клубком,
забить молотками колес голос с этого
света.
Скорее! Проспект не прикрыт твоей курткой
из кожи -
и значит, на нем кровоточит брусника.
Скорее! Из города вынута кода Сережи,
Е-бург барабанит баранам и гопам
со смыком.
Укрыться! Ты раньше - и больше здесь
нечего делать,
не то вышивать распальцовку
на пяльцах.
Укрыться и спать, зимовать,
поворачивать тело
и клацать.
* * *
"И на пустых скамейках нету места"
Сергей Нохрин
В летнем кафе,
задирая подолы зонтов,
сбрасывал ветер
стаканов пластмассовых
стопку,
крошки сдувал
и остатки раскиданных
слов.
Значит, зима.
Эту точку - прихлопнут.
Что ж так сквозит?
Видно, встречных потоков
вражда
ходит в проеме
меж прошлым и нынешним
веком,
или, точнее, меж тем,
что родней навсегда
и незнакомым, вбирающим
будущим светом.
Голые стулья.
Сидельцев на этой черте
скольких повыдуло,
будто не лето, а Лета
с нами гудела.
Серега заметил вчерне,
что тесновато теням
на пространстве прогретом.
Горечь пивная
скаталась в гортани в комок.
Ветер играет
осточертевшую ноту.
Белые стулья
горой громоздит
паренек.
Скоро зима.
Наконец эту точку
прихлопнут.
ОЛЕГ БАЛЕЗИН. Родился в 1955 году в Кирове. В Кунгуре-городке произошло его приращение к жизни - сначала на мотороремонтном заводе, а затем - в районной газете "Искра". Запойное посещение Кунгурской ледяной пещеры, лицезрение ее гротов и озера преломились в гулкость и причудливость убранства балезинских творений. К редакторским прикосновениям автор относится так же, как пещерный провожатый к порче сталактитов и сталагмитов. Прежде чем стать заместителем главного редактора екатеринбургской газеты "На смену!", Олег проработал дворником на челябинском "Тракторстрое". Будучи взрослым мужиком, долго жил в общаге. Личным камнем преткновения считает природную лень. Однако внутренне полагает, что она-то - во спасение: "Ленивый кот часа четыре кряду лежит у края пестрого ковра - спроси его и получи в награду холодный отсвет вышнего костра".
