* * *
Осипла бессильно кричалка,
а пытке не видно конца!..
Жестокая штука — мочалка
под жёсткой рукою отца.
«Я чистый! Не надо, я чистый!» —
от горя ослепнув, молю,
не зная, что лет через тридцать
субботы мои полюблю.
А папка то розгой стегает,
пластая над жарким полком,
то в пальцы мне кружку вдевает
с заваренным мамкой чайком.
Я — белый, скрипящий и гладкий!
Он — серый, местами рябой...
А я и не знаю, как сладко
себя очищать через боль,
считать с понедельника числа,
скупой приближая паёк...
«Я чистый, не надо!.. Я — чистый!»
«Конечно, ты чистый, сынок...»

ПЕРЕСАДКА. 1975
На станции Яр есть железная печка,
голландская круглая печь...
На станции Яр замирает сердечко
от этих волнующих встреч.
Пермяцкие, вятские, вотские речи
и стук задубелых подошв
вокруг говорящей, бормочущей печи —
как будто бы путники в дождь
под деревом встретились или как будто
сошлись погорельцы...
В мороз
за мамою с бабушкой, в шали закутан,
иду.
И идёт — паровоз!
Он чёрен, как зверь, желтоглаз, огнедышащ,
звезда на проклёпанном лбу,
и рук его — сотни, и ног его — тыщи,
и в каждой руке — по столбу!
Мне жутко и весело в тёмной плацкарте
следить за лесами пожар,
водить по отцовой потрепанной карте:
вот Киров, вот станция Яр,
которая дальше, все дальше и дальше,
как речка — не может истечь,
где в чёрной ночи зачарованный мальчик
и где говорящая печь.

САРАПУЛ
Коптит заводик дымом трубочным,
взатяжку день за днём сосёт.
Февраль, как бомж седой у рюмочной,
башкою с перхотью трясёт.
Здесь мало изменилось... Конницей
прошлась эпоха — в стороне.
Его не мучают бессонницы
и сны о смерти и огне,
не каплет времечко по темечку,
как воск божественной свечи.
Он лихо сплёвывает семечки
в базарный день у каланчи!
Но соль в глазах, и в горле першенье,
когда сердечку — слабинцу,
и двадцать грамм — полуумершему
бомжу,
как пьяному отцу.

* * *
Вот и вербы на ощупь пускают листы.
Голосами наполнился лес…
На, кагора бумажный стаканчик! И ты
причащён к этой тайне небес:
из немой пустоты, из нагой нищеты
жизнь, шатаясь, встаёт на карачки тщеты.
Называется это: воскрес.
 	
Ты не очень-то грешен, не слишком-то свят,
ты кому-то любовник, кому-то ты – сват…
Но везло тебе, брат, ой везло тебе, брат,
как же крупно везло до сих пор!..
Ты ведь знал, что придёт оно, время утрат. 
И теперь вот - лишь ветры в оградах шумят, 
и уж не с кем заканчивать спор,

и зелёную верба пускает соплю.
А всего-то сказать надо было: «люблю»,
слёз не прятать, как за ворот крест.
Вот и вечер… И тени ложатся на двор.
На груди расплывается кровью кагор. 
И ты шепчешь, давясь, запоздалый глагол,
хоть и знаешь: никто не воскрес.

В ДОРОГЕ

1. Ночлег
Чем городок задрипанней и меньше,
тем больше вдоль дорог нестарых женщин
с картонками про баню и ночлег.
Печь протопила. Чайник дам и плитку.
Удобства и машину - за калитку.
По двести с койки.
…Ветер, дождь и снег.
Да, печь бы кстати… Едемте, мамаша!
Ей сорок восемь. Варикоз и кашель.
За стенкой муж. Со службы. Не будить.
Нам - только спать, не чувствовать, не быть…

И там, в небытии, такая темень,
что крыльев не видать – лишь тени, тени
мышей летучих, окна облепив,
пищат в щелях и бьются! и не могут 
их фары отогнать! Доро…дорогу!
Держи дорогу! 
Ров! 
Гора! 
Обрыв!
 
И под ноги бросается разметка,
и то, что не разведала разведка,
бьёт по колёсам! 
Россыпью стекло
холодных звёзд… 
И жжёная резина.
Тишь и покой, сочащийся бензином.
И свет. Тепло и свет… Свет и тепло. 

2.
Ещё, дорогу чуя, кони 
всхрапнут,
и день в мои ладони 
подбитой птицею падёт!..
Метель и скорость! Снег и лёд! 

Ещё по нечкинскому тракту 
я ночь на север погоню! 
Слезясь белесой катарактой,
навстречь двуглазому огню 
луна замечется меж ёлок, 
и будет путь мой дивно долог, 
как санный ход, как млечный волок, 
как скрип повозки, крик «Вперё-ёд!..» 
Асфальт и лёд, и снег, и ветер, 
и резкий крен, и разворот! 
Ты - в белой тьме, я - в чёрном свете! 
А через миг - наоборот… 

Там смерть моя живёт - в педали. 
Дрожит и ждёт! Но «фас!» не дали… 
Светает утро вдалеке. 
Сметает дворник однорукий 
сухой снежок. И - звуки, звуки... 
А это жизнь болит в руке.

* * *
Вот и лето, как спичка, сгорело —
за весну отсыревшая, — и
пузырями на лужах шипело,
и без звука и пламени тлело
этой фосфорной шляпки внутри.
Но внезапною вспышкой в финале
осветило: вот ручка в пенале,
вот четыре строки на листке,
вот в бутылке цветок засыхает
да в пустом коробке громыхает...
Там всего ничего — в коробке.

* * *
Когда земля под нами провернётся —
коварный шар под старым циркачом —
и солнце, как прожектор, разорвётся,
горячим осыпая сургучом, —
потянет вдруг махрою из курилки,
и, не содрав свой шутоватый грим,
мы упадём в несвежие опилки
щекой небритой, лбом непробивным.
Нам будут хлопать, сидя на диване.
Но пауза затянется... Опять
нас будут тормошить — а мы не встанем,
не отзовёмся, хоть и будут звать.
Пусть блюдца бьются, плачутся валторны,
сменяются в партерах господа —
а номер наш не выпадет повторно,
и мы не повторимся никогда.

* * *
Уютен дом, когда река в тумане,
когда согласье и тепло меж нами
и ни следа от пятничных тревог,
и кошкою в печи мурлычет пламя,
вылизывая тёмный потолок
проворным языком...
Далёкий грохот
за Камою раскатится горохом,
дождь зарядит, расплачется стекло
чернилами. Луж пузыри карасьи,
разноголосье звуков — и согласье,
и дрожь в саду, и верных стен тепло...
Сиди и слушай. Спи и просыпайся.
Ни в чём, что было, будет, есть, — не кайся,
иначе будет есть... такое бы
уже бывало.
...А под утро выйдешь
да из галош, поеживаясь, выльешь,
и вдруг поймёшь: хоть режь, хоть даже вырежь, —
а ведь не надо, нет, иной судьбы.

* * *
Знаешь, проснёшься…как будто -
по молодому овсу
кони промчались под утро,
храпом сбивая росу.

Тянет прохладным июнем.
Горечь ночную не прячь...
Встанем. Умоемся. Сплюнем
жёлтый комок неудач.

Лодочкой сложим ладони.
Берег оставим и дом
и молчаливо, как кони,
в новую воду войдём.