АСТАФЬЕВСКИЕ АНЕКДОТЫ
Слыхал. Иные не по одному разу, хотя Виктор повторяться не любит; просто рассказывал он в разных компаниях, где и я был. Их авторство приписывать ему я не берусь, не спрашивал, и он не говорил, но всегда было ощущение, что кое-что он сам же и запустил в свет. Во всяком случае так сказать аранжировка всегда явно его собственная*, и те, что здесь привожу, кроме как от него я ни от кого не слыхивал.
Излагаю, как уж запомнил; если где по неаккуратности сам руку, точнее язык, приложил, каюсь.
1
Председатель колхоза на общем собрании:
- Мужики! Я вам щас тако про нашу жизню скажу, ох уж тако! Бабы, выдь все отседа! Не для ваших ушей мое слово.
Бабы, заломивши подолы, повалили клубами из клубной залы: председатель у них был из матерщинников матерщинник, и если уж он сам что-то такое несусветное обещал, значит неиначе случится настоящее светопреставление...
- Гляньте, никака варвара нигде под скамейку на затесалась?
- Нету, Петр Иваныч, всех ты их изиспужалл.
- Ладно. Так вот, мужики! В нашем колхозе - хавос!
2
- Петра Иваныча-то нашего этта в Москву вызывали. Триппером его тама, слышь, наградили.
- И-и, милая,- все едино пропьет!..
3
Дуньку Микешкину судят судом офицерской чести на правлении колхоза:
- Ну вот, Авдотья, передовая же ты доярка. Отличник, можно сказать, нашего колхозного производства. И надои тут у тебя и там привесы... Но какой, скажи, у тебя есть твой моральный облик? Ведь что ни командировочный, то при тебе пасется, что ни заезжий водила, то твой! Ведь мы же хотели тебя на районную Доску Почета, но как мы это можем сделать при такой твоей, извини нас, нравственности?..
Дунька пыхтела, молчала-молчала, наконец не выдержала:
- А и сами-то вы все тута бляди!
Подумала и подстраховалась:
- Окромя патретов!
Подумала еще и подправилась:
- И то окромя некоторых.
4
Стенька по утрянке еле-еле продрал шары. Голова у него гудё-ёт.
- Васька Ус! Кабан! Шелудяк! Где вы там, все черти, приуныли?! Филька, чо прячешься? Морду тебе, что ли, вчерась опять зашиб?
- Да уж это как водится, Степан Тимофеевич!..
- Ладно, перетопчешься. Чо еще-то, чего опять молчишь?
- Княжну вот утопил. Персиянскую...
- Ну-у?.. Это я зря поди. Сладкая деваха была. Ну да Бог простит уж,- ее, и мя грешного тоже. Чо еще? Ну давай-давай! Ненормативную лексику поди опять употреблял?
- А как ино?
- Да-а... Все бы это, паря, ерунда, пустяки... Да вот перед коллективом неудобно.
Один из недавних анекдотов, услышанных мною от Виктора:
5
По Львiву, по Львову идет негр - в жупане, в гуцулке, в шароварах, как положено, шириной с Черное море, шитым гарусом кушаком опоясанных, усы у него с подусниками и оселедец под папахою. Люлька во рте, да не с каким-нибудь там виргинским или же мерилендом, а с рiдным тютюном - самосадом. А навстречу ему тутошний щирый хохол. Увидал эко-то чудо и обомлел:
- Це ж хто?
- Що, нэ бачив? Захидный козак!
Хохол указал пальцем себе на грудь:
- А тады я ж хто?
- А хрен тоби пойме - чи жид, чи москаль.
Из невыдуманных анекдотов. С ним. Первый рассказывал он же сам. Пересказываю:
6
Отправился он как-то с приятелями на открытие осенней охоты. Охотник он взаправдашный (несмотря на один глаз), чалдон природный и баловства в таком деле не любит. Кто-то из друзей намекнул ему, что неплохо чего-нибудь взять с собой, на что Виктор Петрович ответил:
- Там, что ли, не возьмем, если так приспичит? Таскаться со стекляшками еще...
Остановились они на постой в деревеньке у какой-то старухи. И - приспичило. А там по случаю уборочной - сухой закон... Своим да нашим продавщица сельпа конечно же из-под полы, на дому, продает, от них ведь не отобьешься, а не дашь - беды не оберешься, всяк закон что дышло; но чужакам - ни-ни, с ними детй не крестить.
Виктор тогда говорит старухе:
- Добудь, бабка, нам самогону, что ли.
- Этта нет, этта нет, у нас этим не балуются. Как такое можно!
- Да я тебе баню покажу, в которой гонят!
- Этта нет, не берусь.
- Ну ладно. Поставь, старая, нам какой ни то бражки-скороспелки тогда. Это-то можешь? Мы тебе хорошо заплатим.
Знаменитый писатель земли русской, великий знаток народу! Нет чтобы сразу сунуть старухе какую трешку, а то - мы тебе опосля заплатим. Ей ведь и заробить-то охота, да ведь боязно: она продукт-от затратит, а они омманут, городские чай, грамотные...
Сумневалась-сумневалась, мучилась-мучилась - выставила им таки брагу. Попробовали по стаканчику - черт-те что. Стенолаз! По другому - их всех повело. Перекрасили весь старухин двор в малосимпатичный цвет, наутро просыпаются - физиономии наперекосяк. Витя хозяйке:
- Стерва ты старая! Уж я всякую пивал,- с махоркою, с колобком... Это-то что за отрава?!
- Дак я хотела, чтоб покрепчая, чтоб покрепчая было,- я вам туды дусту посыпала.
Долго потом мы Виктора Петровича поддразнивали:
- Ну как оно - дустьяк пять клопиков?
А этот анекдот произошел у нас с ним:
7
В один из его последних приездов в Пермь. Он еще из Красноярска просил помочь ему с гостиницей и вообще. Летел он почему-то через Челябинск. Позвонил и оттуда, назвал рейс, но слышимость была плохая, а зная, что Виктор Петрович, не часто, но может что и напутать, я решил не рисковать. По счастью оба борта из Челябы прибывали с разрывом в час-полтора, ждать в случае чего недолго, и я поехал к первому. Им Астафьев не прилетел, надо было ждать второго.
А в то время как раз заканчивалась довольно долговременная горбачевско-легачевская-и-васи-беловская кампания боротьбы за нравственный облик советского народа против его спаивания, и кое-где уже появились кое-какие напитки в доступной торговле. И верно: я сунулся в вокзальный буфет, там выдавали некий "Тархун". Заглотив стаканчик, я поинтересовался, нельзя ли взять пузыречек с собой, что и было сделано.
Когда ехал с Витей в такси, я решил для упрощения нашего с ним сосуществования выяснить некоторые отношения - мы довольно долго не виделись, а изменчивая жизнь меняет и человеков. В частности спросил:
- Ты выпивать-то нынче как?
- А у тебя с собой что ли?
- С собой. "Тархун" называется.
- Дерьма мне еще этого не доставало!
Ну - дерьма так дерьма, была бы, как говорится, честь предложена.
В гостинице я хотел взять ключ от номера у коридорной, Витька его перехватил:
- Иди давай, слепошарый! Еще куда заведешь...
Он пошел впереди по коридору. Открыл дверь. И мы оба остобенели.
Что-то жуткое, какой-то невероятный бардак. Оба мы с ним в свое время бывали, допустим, в холостяцкой комнатушке Радкевича, где не в диковинку, скажем, увидать башмак на столе, но тут! Видимо, там жили лица кавказской или какой там национальности, у которых непринято резать, а полагается ломать хлеб, и поэтому стол был сплошь покрыт крошевом. И какою-то жижею залит. Вперемешку с окурками, рыбьими головами и костьми, с весьма обильными бутылками из-под какого-то красного вина и немытыми стаканами. Простыни и одеяла на двух постелях перекручены и свешивались на пол, и одна подушка на полу. И пол тот был донельзя зашарпан и заплеван.
Я не различаю цвета, но похоже, что Виктор Петрович от увиденной картины позеленел:
- Я уезжаю отсюда!
И я прекрасно понял: в кои-то веки раз доверился этому безответственному забулдыге и алкашу - и на вот тебе пожалуйста!
- Погоди-погоди...
Я к коридорной:
- Двести двенадцатый, это что,- двухместный номер?
Цифру эту я до сих пор запомнил!
- Как это - двухместный?!
- Пойдемте!
Оказалось, что этот одноглазый верхогляд витчинил - тем же ключом!- соседний номер.
Когда водворились наконец в надлежащий 212-й одноместный, Витя мой, не снимая верхней одежи, свалился не в кресло даже, а на кровать. Пот облегчения на лбу.
- Доставай свое дерьмо!
В заключение еще одна курьезная невыдуманная байка, ставшая уже легендарной классикой, но, поскольку Астафьев ой как давненько переехал из Перми, ее сейчас здесь наверное мало кто помнит.
8
Лет уж этак тридцать с гаком назад, когда один из его рассказов впервые перевели на французский, мы здорово потешались, получив переводную кальку редакционного предисловия к нему. Во французской транскрипции Витина биография звучала примерно так:
"Виктор Астафьев родился 1 мая 1924 года на вилле Овсянка. Окончив промышленный коллеж (по-нашему, ремеслуху - Р.Б.), волонтером ушел на фронт".
Хорошо они о нашей жизни знают и думают! Ни капелюшечки не сомневаюсь, что "Войну и мир" переводить на французский куда как легче, чем "Прокляты и убиты" Астафьева (тем более хотя бы потому, что у Толстого множество страниц прямо на французском). Но и там засвидетельствован веселый курьез: плясовая, которую наяривают солдаты-песенники "Ах вы сени, мои сени..." звучит как "Вестибюль мой, вестибюль..."
Да, но: по счастью жизнь все же глубиннее и значительнее наших просто хохмочек, вылущенных из нее. Пять лет назад, в день своего семидесятилетия "на вилле Овсянка" Виктор Петрович открывал сельскую библиотеку, которую не только по ее содержимому, включая меблировку, но даже по внешнему виду совсем не зазорно было бы поместить куда-нибудь в навязшее в ушах за последние недели Рамбуйе, связанное хотя бы с именем Вольтера, и средства на строительство и экипировку которой в большой степени вложил или же добывал сам писатель...
