Крик о любви имеет свой предел

			

* * *
Сверчок за плинтусом живет,
он спрашивает. Не поет,
а спрашивает. Он не знает
отчаянья: он очень мал,
оно огромно. Поминает?..
Нет - спрашивает. Не устал,
поскольку легок сам и кроток -
душою легок. В том углу,
где край ковра и пыль коробок,
сидит порою на полу
бессмертный спрашиватель. Смертен?
Конечно, смертен. Но когда
козявка спрашивает - верьте,
что обе тверди и вода
совсем юны перед вопросом,
поскольку так оно и есть:
сверчок же смертен. Эта весть
приходит с розовым морозом.

Сверчок темнеет на ковре:
земное время отслужило,
остановясь на октябре,
а бытие непостижимо.

Доступен лишь о нем вопрос -
священнодействие сверчково,
он совершал его толково,
поскольку кроток был и прост.
 
* * *
Боюсь, что я и помнить не смогу
осенний снег и черный след колес,
последний лист у следа на снегу
и облака в сети пустых берез -
когда приидет царствие, когда
сей мир сгорит: Прости, коль это бредни -
нас воскресят, мы будем, а скирда?
А первый снег? А этот лист последний?..

* * *
Горит луна за темным воробьем
в седых березах. Дым, взойдя, погас.
Что знает снег о возрасте моем?
Он первый снег. Он первый каждый раз.

Душа живет одним своим трудом -
и получает чудо без труда:
я вижу двор, деревья, бревна, дом -
в сыром снегу. Таком же, как тогда,

таком же первом!.. Дыма больше нет,
труба черна - трубе и снег не мил:
И как мне только выпал этот свет -
мой первый мир и мой последний мир?..

* * *
Снять бы камень с души, на траву положить
и без этого круглого камня дожить
до берез на холме, до ветвистой реки.
Хоть бы три километра прожить, вопреки,

несмотря, невзирая - легко и светло:
За протокою - поле, за полем - село,
за селом - небосвод, по нему - облака:
Ощутила мучительный камень рука -

ничего-ничего. Полежит на лугу.
А душа говорит: без него не могу.
Я ее убеждаю: взойдешь по лучу,
а она мне в ответ: без беды не лечу.

* * *
Над рыжим сараем - альпийское небо,
лишился рассудка лохматый петух,
орет невпопад, понимая, что не был
ни разу, ни разу ободранный дух

в торжественном небе, в холодном сияньи
то синих, то белых, то розовых круч,
неразвиты крылья, страшно расстоянье,
но разве некормленный дух не могуч

и разве безумный певец не достоин
далекого запаха райской травы?..
Под вербой колода - не завтра ли воин
лишится своей небольшой головы?

Пока же - всего лишь рассудка, гарема,
покоя, пшена и хозяйской любви:
Пошлейшая рифма. Банальная тема.
Осеннее небо. Колода в крови.

* * *
Я теперь в раю кузнечик,
Я всему известен раю,
Я в кипрее у крылечек
белокаменных играю.

Подмаренник, подорожник,
колокольня, волны Духа:
Неочнувшийся художник
всё ощупывает ухо.

Я кузнечик - что тянуться?
Я настраиваю ногу,
чтоб помочь ему очнуться,
наконец, вернуться к Богу.

Если вечности достанет,
то моей достанет силы:
Низовое солнце канет
за кустарник, за могилы,

и увидит ночь земная
наше слабое свеченье:
Я сижу в траве, не зная,
где для здешних излеченье -

если некуда отсюда,
если выше не бывает,
если радостного люда,
что ни полдень, прибывает.

Люди, голуби, собаки,
волны Духа, звоны храма:
Я на вороте рубахи,
надо мной - кривая рана,

и ко влажной ране рая
сумасшедший поднял руку:
Я звеню, перетирая
нескончаемую муку.

* * *
Крик о любви имеет свой предел:
изнемогает там, где не у дел -
кривая слива, спелыми плодами
усыпавшая гальку и траву;
крик изнемог, и я теперь живу
у той кривой посильными трудами.

Какие же под силу мне труды?
Кузнечика увидеть у воды
на сизом корне сливы: что он гложет?
Он сотворен любовью. Вот любовь!..
А крик мой слеп, и, наставая вновь,
всего лишит - но сам же изнеможет.

И мне опять кузнечика искать.

* * *
Я только свидетель тому, что безмерно высок
и прост небосвод, и удобно стоять небосводу,
березам реки, нисхожденью листа на песок,
на серую гальку, на тихую скорую воду,

тому, как желтеет листок на рябом валуне,
тому, что на черную тину сволок его ветер -
всего лишь свидетель. Довольно ли этого мне?
Конечно, довольно. Конечно, я только свидетель.

За тонкою кроной - незримые птичьи пути,
на стынущем солнышке - серо-хрустальная муха.
Я просто свидетель, но как же непросто взойти
к такой простоте, к нищете говорящего духа,

достойной свидетельства!..

* * *
Уже весна. Уже почти судьба.
Уже не судьи люди. Но свобода
меня еще пугает, как раба,
и потому добра ко мне погода:

быть перестало облако, но плыть
еще секунду будто продолжало:
Да, всё принять. Ни мига не забыть.
Лопата здесь. Ведро охристо-ржаво -

ношу навоз на верный огород.
Дымит костер. За лесом гул теченья.
Теряю возраст. Нет, наоборот -
теперь достигла возраста врученья

себя судьбе - и жизнь себе верну,
вернув сегодня к зябкому закату
наследственную черную лопату
в почти уже несрочную весну.

* * *
Я вижу облако и ветку,
квадрат асфальта и песок,
я принимаю за креветку
кленовый свернутый листок,

и прохожу - ошибке рада
и радостью удивлена, -
к любимой даче: вон ограда,
пятнисто-ржаво-зелена.

Большой замок ее калитки,
кочан, забытый на столе,
едва мерцающие слитки
на свежевскопанной земле.

Кому же мне сказать об этом:
асфальте, малом и глухом,
рябом песке, едва согретом,
багровом чудище сухом?..

МАРИНА БИРЮКОВА. Родилась в 1962 году в поселке Пушкино Саратовской области. Есть некая несочетаемая сочетаемость в ее натуре. По образованию - зоолог, трепетно относится к сверчкам, кузнечикам и воробьям, даже скрюченный кленовый листок готова принять за креветку. А по профессии - судебный репортер, по должности - заведующая отделом силовых структур газеты "Саратов". С поэтами общается крайне нерегулярно. "Не в той среде обитаю, наверное. Знакомства-то у меня какие? Прокуроры, опера, зэки и адвокаты:". Несмотря на искреннюю любовь к своей "силовой", не совсем женской профессии, а может быть, благодаря ей (то бишь вопреки), пишет тонкие, бунинского обоняния стихи, вошедшие в едва ли не самую заметную публикацию автора ("Трибуна" от 7 июня 2000 года.). По последним данным Марина все-таки оставила отдел силовых структур, перешедши в газету "Саратовский Арбат".