Я счастлив тем, что слезы у меня

							
				
* * *
Залаяли собаки в темноте.
Кому не спится в этакую пору?
Вот скрипнула доска, и над забором
Мелькнула по-кошачьи чья-то тень.
За ней - другая.
Быстрый шлепоток
Ребячьих ног.

Свет вспыхнул, как солома,
В избе,
Откуда выскочил в кальсонах
Мужик Иван.
В руке его сапог.
"Ну, чертенята, нет на вас креста!
Мать-перемать, как трахну их двустволки!"
И голову задрал:
"Ух, звезд-то сколько.
Вот это да-а, вот это красота:"

* * *
Много мокрого снегу,
тяжелого мокрого снегу.
Но дышать хорошо и легко.
Хорошо и легко.
Оттого что так много
тяжелого мокрого свету.
Он ложится на сердце,
и надо дышать глубоко.
А дышать глубоко -
я давно не дышал,
не дышалось:
Как-то не замечал,
Что дышу,
Словно был невесом.
А сейчас вот дышу глубоко
И легка мне усталость,
потому что я - есмь,
потому что держусь молодцом.
Потому что несу от колодца
тяжелые ведра.
В них мерцает вода
серебром.
Коромысло скрипит.
Как бы не расплескать:
Отворила мне мама ворота.
- Много мокрого снегу,
как пахнет весной, - говорит:

* * *
- А у нас пьют с хреном квас.
- Ух, ядрен!
- А у нас пьют воду-газ
и крюшон.

- Не пива-ал:

- А у нас коль щи варят -
Дух таке-е:
- А у нас цыплят едят
В табаке.

- Не еда-ал:


- А у нас-то эх простор:
Речка, лес!
- А у нас проспект зато -
- Шик и блеск!
 
- Не быва-ал:

- А у нас: Слышь, ты куда?
- В тишь да гладь.
- Ну а ты? - А я туда -
В благодать.

- Я пить квас, а ты крюшон -
Чем не рай?
- Посчитай-ка там ворон.
- Сам считай:

* * *
Когда хоть в карманы наплюй,
Где ветер гуляет со свистом,
Я сам себе кум королю
И сват, понимаешь, министрам.
И глядя мне в ясные очи,
Пируйте, ребята, со мной -
И в речке воды сколько хочешь,
И редьки полно луговой:

АХ, ТО НЕ ВЕТЕР:
У нас в поселке жили весело:
Два - застрелилось, семь - повесилось.
Душа - хоть Ваньку взять, хоть Пашку -
У лесорубов нараспашку.
Они, где ветер ветку клонит
И где дубравушка шумит,
Не трудятся, а чертоломят.
Всяк на работушку сердит. 

Какую красоту рубили,
Чтоб только сказку сделать былью!

Деньгу, конечно, зашибали:
Что ни сучок - то пятачок.
А как ноябрьские справляли?!
А Новый год?!
		О, на крючок
Не закрывались: дружно жили.
Друг к дружке семьями ходили.
Умел народ повеселиться.
Так на гармошке Витька мог,
Что аж трещали половицы
Под громом кирзовых сапог!
::::::::::::..
У нас в поселке жили весело:
Два - застрелилось, семь повесилось.
Да взять хоть Юрку Воронцова.
Красивой смерть его была:
Рубаха белая багрова,
И кудри черны, как смола.
А рядом с Юркой, на морозе,
Дымится инеем ружье.
И утирают бабы слезы.
А мужики: "Ну ё-моё:"

Сгноил ли мастер за прогулы?
Ох, гнида, премии любил:
Не из-за бабы ли паскуды
Себя наш Юрка погубил?
Конечно же, была причина:
Но, точно - извела кручина.

* * *
Дороге нашей не было конца.
Бил снег в лицо. Мы гроб несли отца.
Без горьких слез из-под опухших век
Отца несли, проваливаясь в снег.
Хотелось нам упасть и не вставать.
Но тяжело дышала в спину мать.
Так на ее дыхании и шли:
Бил снег в лицо, и мы отца несли.
 
* * *
Злоба, дикая злоба вокруг:
Чтоб уйти от нее, напивается друг.
Пьет по-черному он, чтобы свет увидать.
И, воскреснув, приходит родимая мать.
И у краешка тихо садится стола,
Словно старая возле дороги ветла.
И на сына глядит, как на степь без конца:
"Выпьем, мама, - он шепчет, - помянем отца.
Что же с нами случилось - никак не пойму:"
И зубами скрипит, погружаясь во тьму.


* * *
Кто были тихими и злыми -
Вдруг стали смелыми, большими.
Рубахи на груди рванули,
И на груди кресты блеснули.
"Народ поверит, даст нам хлеба.
А с хлебом будет наше небо.
А там: не нужен будет крест,
Но будет - перст!"

Вот так. Дела у них не плохи.
Идут, надев кресты, пройдохи.
Толпа стоит в большой пыли.
- Какие смелые пошли!

Кто были смелыми, большими -
Те стали тихими и злыми.
Не повезло им, видит Бог.
Глядят, приветствуют пройдох.
:::::::::::::.
А есть еще ни те, ни эти.
Они всё видят, словно дети.
Им всё наскучило давно.
Они пьют горькое вино:

* * *
Когда часы пробили полночь
И был я голоден, как волк,
В окошко постучала сволочь,
Чтоб я вернул ей старый долг.
Ее мне только не хватало.
И носит же таких земля:
- А вдруг умрешь, - она сказала, -
и не вернешь мне три рубля?

* * *
Это как понять-уразуметь,
И откуда, разгадай, секрет:
Есть дуда - да некому дудеть,
Есть дударь - опять же дудки нет?
Как понять, что на Руси святой
Черт-те что, куда не погляди:
Есть земля - а хлеб едим чужой?
Избы есть - бездомных пруд пруди?

АЛЁНА
Ох, соседка, ох, Алёна,
Ох, опять ты молодца
Приютила: ох, гулёна,
Ох и любишь ты, ядрёна,
Ланца-дрица-об-ца-ца!

Что ни год - опять пузата.
Всяк проезжий дровосек
На тебя глядел усато.
В результате полна хата -
Аж, пятнадцать человек!

Это сколько ж надо духу,
Не жалея живота,
Обстирать Гришатку, Дуню,
Ваньку. Маньку, тра-та-та?

Ну, да, видно, не без толку:
Лес-то вырубили весь,
И садить сосну и ёлку
Надо будет за поселком.
Вот и благо - дети есть.

* * *
Бульварное дерево - с кроной.
Хозяйское - с шумом ветвей.
На крону садятся вороны
А у окна - соловей.

Бульварную крону обрубят,
И урну приставят - плюют.
А у окошка - полюбят,
А из колодца - польют.

В квартирах родятся бродяги,
А в отчем дому - сыновья.
Бродяги оставят овраги,
А сыновья - соловья.

Но снова нас учат варяги,
Страшась наших русских затей:
Неужто мы схватимся в драке
И всех нас оплачет в овраге
В холодную ночь соловей? 

ПРИТЧА
В чистом поле и не камень, а - сундук.
Подошел к нему не витязь, а - дундук.
	"Это чей же сундучек?
	Хи-хи-хи:"
	Крышку поднял - табачок,
	И - апчхи!
И от чиха камнем стал седым сундук.
Обернулся добрым молодцем дундук.
И на нем-то - скороходы-сапоги.
Приходите в чисто поле, дундуки:	

* * *
Мне, русскому, мало простора
На этом российском холме:
И поля мне мало, и моря,
И неба:
Нормален вполне:
Нормально курю сигарету,
Нормально я в дали гляжу.
И мыслью блуждаю по свету.
И всюду предел нахожу.

Тогда я глаза закрываю,
Чтоб в душу поглубже взглянуть.
А там - ни конца нет, ни краю.
И в этом вся, видимо, суть:

ВОЛК
В снежном поле, в стылом поле
Одинокий волчий след.
Одинок, в постылой воле
Воет волк. Покоя нет.

Столько в голосе печали,
Раздирающей тоски!
Не уснуть никак ночами -
Дали маху мужики.

Дали маху: Нынче волку
Без волчицы тяжело.
Разрядить в него двустволку
В лютый час не повезло.

Вот ночами он и кружит
С воем около села.
Мужики хватают ружья -
Нет им бабьего тепла:

* * *
Синеву на реке распоров, усвистала моторная лодка.
И с высоких небес опустились устало чирки.
И, в перо вожака, что сразила шальная двустволка,
Вденув солнечный луч, залатали обиду реки.

Снова тишь и покой, и вода на реке голубая.
Но подобием облака в небе зияет дыра.
Ночью в эту дыру оборвется звезда роковая,
И наутро охотника мертвым найдут у костра:

В ЧУЛАНЕ
Висит в чулане старое ружье.
Ствол потускнел и потемнел приклад.
Сквозь щель в углу прогнившем на цевье
Стекает поздней осени закат.

И хвост заиндевевший косача
Оплел паук тончайшим серебром.
И веет от отцовского плаща
Давным-давно погаснувшим костром.

ПОСЛЕ СТРАДЫ
				Брату
Сжигаем ботву на костре
И плавим в жестянке свинец.
И рак вон свистит на горе,
Что бабьему лету конец.
С июля клешнями скрипел
На гору,
	  упрям до чего:
Он всё отомстить нам хотел,
За то, что надули его,
Когда он сорвался с крючка,
На коем был жирный червяк:
И вот насвистел сиверка
Мечтатель подводных коряг.
И дождик на нас моросит.
Ждать, видно, недолго зимы.
Но погреб картошкой набит:
Управились вовремя мы.
Осталось ботву только сжечь,
А там и зима нипочем.
Как будет готова картечь,
Так мы на охоту пойдем.

ДОЖДЕВЫЕ КАПЛИ
Стукнет капля в стекло дождевая,
Вздрогнет сумрак в проеме окна.
Что хотела сказать мне она
В час, когда я уже засыпаю?

Вот еще одна звонко упала,
И душа встрепенулась на миг:
Словно знал я природы язык,
Да забыл. Тыщи лет миновало. 

* * *
В открытое окно шумит осенний дождь.
На улице темно и в комнате темно.
И плачу я, ну что с меня возьмешь:
Так хорошо в душе, как не было давно.
Я не кричу: подать сюда огня.
Не надо ничего и лучше ни гугу.
Я счастлив тем, что слезы у меня,
А я-то думал - плакать не могу:

БЕРЕГ ПОКОЯ
На пруду под сосною высокой
Кто-то песню поет одиноко.
Задушевное тихое пенье.
Жаль, что слов разобрать не могу:
Кто поет, тот на том берегу.
Я не стану мешать откровенью.

Пусть поет он, как сердцу поется.
Ведь когда еще спеть доведется -
На пруду под высокой сосною
В час, когда никого-никого,
И легко на душе оттого,
Что есть берег любви и покоя:

СОРОКА
Против ветра летела сорока.
Ох, и было у ей выкрутас!
И небесная, видно, дорога
Не без ям и ухабов у нас.
Только как бы ее ни мотало,
Ни шарахало над селом,
Белобоку ничуть не пугало
И вертела как надо хвостом.
Ни кола, ни трубы не задела,
Ни одно не разбила окно.
Против ветра сорока летела.
А куда? Да не всё ли равно.
Против ветра - ты только подумай:
Начихала на все у-лю-лю.
Не туда, куда ветер подует, -
Против ветра! За это люблю. 

НИКОЛАЙ БУРАШНИКОВ. Родился в 1952 году в лесном поселке Савино Чайковского района Пермской области. Работал плотником, лесорубом, прессовщиком, машинистом сцены в театре оперы и балета, дворником, кочегаром. В дремучую пору ельцинских реформ продал квартиру в Перми, купив дом в селе Калинино близ Белогорского монастыря. Душа искала устойчивости в привычном деревенском укладе. "Я вырос среди этих мужиков, знаю, как хлебушек достается, когда работа не в радость: Будет хорошо деревне, и город вздохнет, и в колокола заиграет:". Однако оползни вырождения достигли и села. В один из своих приездов из Перми Бурашка (так звали его близкие) обнаружил в доме разбитое окно, а в огороде - выкопанную грядку картошки. Он подрался с обидчиками. И, взвинченный, уехал в город. В Перми 20 сентября 1999 года его запинали до смерти здешние вырожденцы. Незадолго до гибели московские кинематографисты сняли о Бурашникове фильм "Святой N", где Николай сыграл самого себя.