Где свой плащ накануне
я повесил на гвоздь
ГЛАЗ Тянет тебя по привычке К речке и всякой гульбе: Как-нибудь на электричке Птица приедет к тебе. Глаз этот круглый, тревожный, Смутные лепеты крыл: Что ж он, пришлец заокошный, Вольную душу смутил? Чьи-то недобрые лица. С давней обидой родство: Может быть, Лермонтов злится? Глаз и взаправду его. * * * Ослепнувши, когда-нибудь Ни из каких окошк Я не увижу на небе Любимый этот ковш. Лети-ка ты до берега Другого, стрекоза. Тут в воду звезд потерянных Я окуну глаза. Не зачерпну ни черную, Ни белую Неву. Я ниточка крученая, Я Бога не гневлю. ДВОЙНИК Просыпался я - будто Вдруг ступал на порог. Надо мною под утро Возникал потолок. Подоконник из дымной, Голубой пустоты Выплывал, словно льдина На средину воды. Появлялся, вмещался, В угол глаза влезал Тот убогий, мещанский И уют, и развал, Где свой плащ накануне Я повесил на гвоздь, Где размазывал нюни, Околесицу нес. Я сюда, как на кражу, По ночам приходил И себя, как пропажу, По утрам находил. За дощатой калиткой, Пропадая вдали, Деревянной улиткой Тротуары ползли. Свет туманный, болотный, Свет немого кино. Город мертвый, подводный, Позабытый давно. Не светились окошки, Будто не жили там. Только бегали кошки По трамвайным путям. Никакого им дела До тебя, пришлеца, Что крадется несмело От крыльца до крыльца. Что за тем поворотом, За болотной травой? А как будто бы йодом Дышишь ты не впервой? Не отсюда ли родом, Хоть не помнишь о том? И за тем поворотом Не родимый ли дом? Кто-то в плащике мятом Под трамвайной стрехой. Тем же номером пятым Он поедет с тобой. И как будто бы с этим Человеком в плаще Не впервые за лето Вы встречались уже. И увидеться снова Вам придется не раз. Но знакомства живого Не случится меж вас. Небольшая заминка Приключится в пути: На подъеме у рынка Вам без света ползти. Ты оглянешься - где он? Засветился плафон. А попутчик твой, демон, Уж покинул вагон. Как комар малярийный, Через дырку в окне? Может, люк аварийный Был закрыт не вполне? Уж не жулик ли, часом? Так и шьется, как нить! Видно, мастер, пролаза, Контролеров дурить. Только длится поездка. Дамба, цирк, гастроном. Ты задремлешь по-детски И забудешь о нем. Вот твоя остановка. Под осенним дождем Пассажиры неловко Через лужи гуськом. Припоздав, как обычно, Ты бежишь без затей, Мятый плащик привычно Натянув до ушей. * * * Ах, после этих праздничных столов И этой тьмы ночной, невыносимой Встречай меня в дверях, гляди без слов, Сияй своей улыбкой негасимой! На камень ставь смертельный каблучок, И обернись из зеркала случайно, И отворяй свой смуглый кулачок, На волю отпускай билет трамвайный. Неси в себе дневные голоса, Твори свою расправу, безрассудствуй. Рисуй себе раскосые глаза. Лети морским прожектором. Присутствуй... * * * Вот это мой маленький город. Теперь он как будто ничей. Когда-то я холод и голод Терпел здесь средь добрых людей. А там, где была моя школа, - Канава. И я не возьму В толк - в садике этом вот голом Тебя ревновал я к кому? Была ты танцорка и всяко Училась. Но праздник - и вот Выходишь ты в белом из мрака, Мы смотрим, разинувши рот. Мы любим. На свете нас двое. Пускай рукоплещет весь зал. Любовь это. Что же другое? Другого тогда я не знал. ЛОДОЧКА Потонет белый парус - Да выплывет опять. Кому-то ждать досталось, А мне тебя не ждать. А мне из-под ладони Глядеть - надежды нет. Вовеки в нашем доме Не загорится свет. О, грустная находка! Смотрю я, как зову Невидимую лодку, Сквозь пальцы на зарю. - Скажи-ка, в чем причина, Гороховый ты шут? - Прости мои причуды, Виновница причуд. Я отдаляю пальцы, А сам гляжу им вслед - Не пальцы, а скитальцы, Притыка-то им нет: Вернитесь-ка с дороги! Тут рядом есть душа. Подите к ней, небоги, В ночные сторожа. Вас у открытой двери Поставят на виду. Вам охранять доверят Любимую беду: Душа болеть не хочет. Заспит беду она. Но пять теней из ночи Маячат у окна. В своих шинельках тонких Не дремлют сторожа: И мальчиком в потемках Пробудится душа. А с ней такое было, Что в ней который год, Как в раковинке белой, На донышке живет. (Хоть белой парусиной, Косой, как белый снег, Как перышком гусиным, Зачеркнуто навек:) А в ней - как в той лавчонке, А в ней всего битком. А в ней - как в той лодчонке, Что вспомнится потом. Плывет она по морю, Танцует на волне. И, что беда - не горе, Рассказывает мне. Бегу я к ней по лугу. Зову ее навзрыд: Пока последний уголь Меж пальцами горит. * * * Долго не было сердце одно - Пировало да тратило силу, Растворенное в звезды окно Слишком долго с другими делило. И совсем уже было, как вздор, Позабыло, пока не приперло, Подоконника горький простор И горячую руку у горла. * * * На подоконник вдруг Свалился с неба голубь. Когда прошел испуг, Я вспомнил - это к горю. К убытку и беде, Пожару и утрате. Но если он к тебе - То это только кстати. Здесь, в мире добряков, Ты сам с собой не сладишь. Ведь ты и сам таков - Кого полюбишь - сглазишь. Ведь от тебя добра Ждать никакого толка. Талдычишь до утра Про пасынка и волка. Смотри, как замело! Не видно следа в поле. Какое тут число? - Припомнишь поневоле. Пока шумит камыш И вьются дыма кольца, Сиди, как ты сидишь, И ничего не бойся. Держись за эту жесть, А то скользи покато, Держись за эту жизнь, А может, и не надо. ОБЫСК Ничего не боялся: позора, Ущемленья, лишенья обзора, И что сердце стучит, как часы. Ни людей, собиравшихся вместе. Вот вас шесть. Вы архив мой облезьте. Взвесьте. Черт вас возьми. И спаси! Только лапы - не в вашем активе. Разбирайся, начальник, в архиве. Ты напрасно обидел жену. Полутемной квартиры владелец, Я какой ни на есть не умелец - Подберусь к твоему кожану. Что ж ты лапы задрал, будто сука? Всем вам, кожаным, это наука. Уходи. И облаву готовь. А не то в этой вашей "квартире", Где я жил, ты умрешь под картиной, - Мне уже на нее не смотреть. Там же ясно написано: птицы: Церковь, грай, наши детские лица. :И поблажку им сделала смерть. ВЕЧЕР Стихло все. А я скучаю. Все ушли. И мне пора. Крыша старого сарая На другом конце двора. Отчего-то, сам не знаю, Грустно мне и жутко мне. Крыша старого сарая На закате - вся в огне. Тень поленницы сквозная. Пахнет хмелем, шмель ворчит. Крыша старого сарая Жутко манит и молчит. Крыша черная, глухая, С черной дверью на весу. Крыша старого сарая С черной птицей наверху. Крыша черная, чужая Ночью дышит и живет. Крыша старого сарая Тайно слушает и ждет. Ч (ЧЕРДАК) (Из "Азбуки") Говорят, на тот чердак Залезал один чудак. Он по лестнице замшелой Подымался, не дрожал. А потом, от страха белый, Он по улице бежал. Говорят, что всем полезно Поглядеть, чего там есть. Завтра, может, я полезу, Потому что - надо лезть! НЛО Старик (из бывших интеллигентов): - В понедельник - хотя уже вторник Наступил - заступил я, как дворник, На участке на пост. В этот миг Неизвестное тело взлетело, Засветилось, кружась очумело! Я сейчас же к асфальту приник. В части неба, в которой Венера - Ошибиться могу, так ведь - нервы! - Постоянно в то время торчит, Как сейчас это вижу отлично! - Кувыркался предмет необычный... Он и Она (в белом, типа простыни): - Это, батя, был болид. Так наука нам велит. Иль синоптиков проделка. А всего скорее - "белка" ! Старик: ... Не сказал бы, что это болид! Старика вам бы только обидеть. Навидался я всяких болидов. Я болид узнаю за версту! Я поста своего не покинул. Я кусты потихоньку раздвинул - А штуковина - вся на виду! (Наливают, пьют, мирятся.) От нее исходило свеченье. Осветились вокруг насажденья, И колонка, и бак, и забор. А на окнах аптеки, как в зале, Разноцветные зайцы играли. Вроде - жуть! Но опять же - задор! А еще: в ста шагах, будто лампа, Как на сцене, на бортике дамбы - Для бомжей и студентов трофей - (Как у Горького? Или у Рильке? ) Так и вспыхнуло горло бутылки! И не пепси! А типа - портвейн. (Спохватываются, наливают, пьют.) И какое-то мленье, истома (А как стеклышко вышел из дома!). И на веки дремота легла. А когда я очнулся - ни бака, Ни колонки, ни зайцев. Ни Баха. А на дамбе - сиротство и мгла... Он и Она: - Слушай, Маня! Уж не мы ли... - Уж не мы ли это были? - Помнишь? Бах или не Бах... - Вроде меда на губах... - И как будто свет включился... - Как иголка под ключицу! - И как будто на весу... - На возу или в лесу... - И как будто бы под нами... - То ли Нил, то ли Багамы... - Свет - и снова мрак и мгла... - Судорога грудь свела... - Будто я упал откуда... - Потолок, окно, посуда... - Надо б дверь открыть коту... - Ложка медная во рту... - И сиротство... будто в школе. Маня, Маня... - Коля, Коля. ------------------------------------------ * Белая горячка (просторечное). ** У А. П. Чехова в рассказе "Волк". * * * И. Христолюбовой Ну, заварилась каша вздора! Отлипла крышка от горшка! Опять базарный крик, как штора, Стоит колом до потолка! Рты зачерствели, как от зноя! Видать, об истине тут речь! Но будто озеро лесное Тебе поручено стеречь. Говорунам - им вот что важно! У них забот, хлопот - беда!.. О, как темна, как неподвижна Там омутовая вода! Затворена в лесном утае, Что в кладовушке под замком, Она как лампа колдовская С позеленелым ободком. Она сама себе загадка: "О чем я, глупая, молчу? Плавучим перышком заката Зачем я, Господи, свечу? Зачем верчу я ветку эту? Что за такая за напасть: Мне глубину мою проведать - Как будто в обморок упасть". * * * Не хватило рюмочки, Маленькой, одной. Не хватило умнички, Глупенькой такой, Чтоб сквозь наши шумные, Дымные клубы "Больно все вы умные!.." - выдохнула бы. * * * Р.Белову А буфеты с учета открылись. И вертеть свою добрую власть Люба вышла, не вышла - на клирос Помолиться за нас поднялась. У нее за витринкой стеклянной Размещен замечательный вид. Окружил ее сброд окаянный, Колокольною медью гремит. Что ж, и нам не мешает, пожалуй. Посчитаем давай не спеша. По карманам подробно пошарим. Запропала куда-то душа. Наливай-ка нам, Люба, по полной, Понедельник за нами пришел. Посидим, помолчим да припомним, Кепка рядом и локоть на стол. СОН Просыпаюсь - меня отпевают. За столом собрались у огня. Говорят, головами кивают. Вспоминают - не шутят - меня. Все, как есть, говорят, Все, как было, В чем я прав был, а в чем виноват. Говорят, дескать, было, да сплыло. - Говорили ему, - говорят. Невдомек им, что маюсь без сна я. Говорят, не посмотрят назад. Я-то думал - не знают. А знают - Вот о ней говорят, не щадят. Не спеша, наливают по полной. - Чтоб ему, - говорят, - не болеть. А жалеют-то, видно, не больно. Да и не за что, видно, жалеть. У меня же - ни крика, ни силы, Чтоб позвать, чтоб бежать, не глядеть... Говорят они: - Было, да сплыло. Да и не о чем, впрочем, жалеть. * * * Бедный разум мой спал. А в тот час Колобродили черт и колдунья. Иссякал мой нехитрый запас Своеволия и вольнодумья. На разымчивой Божьей меже От упадка дойти до убытку, Потерять, что потеряно же Без сознания и без улыбки. Но не этот, не этот рубеж Ты хотел пересечь в новом свойстве - А священный российский падеж В его бедном степном своевольстве. * * * Слово невинно, Как бедное платье скитальца. Звука не видно, На клавиши сколько ни пялься. Клавиш ушел из-под пальца, А звук не раздался, Будто и рад, что раздался, Уйдя из-под пальца. Прямо повис и висит. Обеспамятев, чтобы Взять за визит, Как разбойник, Еще бы чего бы... * * * Вот сижу я в темноте. Лампочки погашены. Помирают в простоте И другие Гашевы. По ухмылке - все волки, А по духу - милые. Придавили потолки Бедную фамилию. Помирают мать, отец И сестрица Катенька. Тянешь ты один, подлец, Лямку аккуратненько. И тебя найдет коса, От нее не денешься. Близорукие глаза. Займовые денежки. Что любил, чего жалел, - Сохраниться до смерти. Да один у нас удел - Позакрыться досками. Спасу нет от той доски, Досочки неструганой. Притонувшие мостки На реке загубленной: * * * Жизнь, не принимая возражений, Окунула в бездну поражений. Но и пораженные глаза Не на жизнь таращились, а - за. * * * На 16-й день... Вс. Рождественский На 16-й день Всякий смысл потеряли вопросы, Как бродячая тень Опоздавших под парус матросов. Между ними весь день, В их компании, небо чадящей, Как бродячая тень Опоздавших - Мальчишка пропащий. Средь пройдох и тетерь Он ни моря, ни ветра не просит. Никогда он теперь Опоздавших матросов не бросит.
БОРИС ГАШЕВ. Родился в 1939 году в городе Верещагино Пермской области. Дед поэта Николай Владимирович, священник из села Ильинского, был репрессирован и умер на этапе. Впоследствии Русская православная церковь нарекла его новомучеником. Иронист Гашев посмеивался: мол, святых в их роду еще не было! Словно в воду глядел. В 2000 году на Архиерейском юбилейном соборе в Москве дед-священник в ряду других российских страдальцев за веру был причислен к лику святых. Правда, внуку не суждено было об этом узнать - 1 мая того же года он сам принял мученическую смерть, отдающую фантасмагорией: во дворе собственного дома абсолютно не знакомая ему женщина ударила его ногой в висок. Занимавшийся в молодости боксом, Гашев знал, как держать удары, но только - не слабого пола. Стихи его на излете жизни напечатала газета "Очарованный странник", которую издавал в Ярославле Борис Черных, журнал "Юность" (Гашев даже стал ее лауреатом), а после гибели, в 2002 году они увидели свет в альманахе "Илья". Похоронен Борис Гашев на Северном кладбище в Перми.
