НЕКОТОРЫХ АНГЕЛОВ Я ЗНАЮ
ДРУГАЯ РАДУГА Что-то день никак не оторвётся, Хоть уже взошла ночная сеть. Что здесь сутки делают без солнца? Можно в невесомости висеть! Впредь нас ожидает то, что было, Или неожиданное зло? Если пекло много возлюбило, Может, как и время, истекло? Родина отмщения и мести! Господи всесильный и благой! Как скакалка, прыгает на месте Радуга с оторванной ногой… ЗЕНИЦЫ ПОД СЕНЬЮ Солнце рвётся к нам из райской чащи, Оставляя на колючках лет Нестерпимый, яростный, сладчайший, Изливающий Себя нетварный свет. Это чудо вовсе не для сытых, Зря толпится, тень роняя, плоть. Как бы ни был близок преизбыток, Не хватает мне Тебя, Господь! ОСЕННЕЕ НЕСЕНИЕ КРЕСТА Может, чудо жизнь удочерило. Либо сам Господь усыновил? Никакие не нужны перила На святых ступенях синевы! Там все те, кто, вдруг покинув стаю, В новом тренируется строю. Некоторых ангелов я знаю И легко до пяток достаю. Только нет свободной там ступени. Очередь – живая – до небес! Души, поспевая на Успенье, Постепенно сбрасывают вес. ХМЕЛЬНОЙ ПРОМЕЛЬК С утра плотва мою морочит удочку И мотыля с крючка снимает хитро, А отвлекись, хотя бы на секундочку, Всю выпивает плоти кровь – до литра! Не знаю, где и спрятать эту баночку Души пустой, в какую сгинуть чащу… Но всё же засмотрелся я на бабочку – И вновь Господь наполнил – с горкой – Чашу. ВИНТОВАЯ ЛЕСТВИЦА Грех, господа, и разведён, и вдов, И – навсегда – одновременно холост: Святоотеческий чудной порядок слов – Тому залог, как и чудесный голос. И как моя бы не металась кровь, На Всенощной, вращая ворот суток, Они соединяют вместе вновь Эмоции и Твой, Господь, рассудок! * * * Под ладонью даль - как на ладони. Прямо по дорожке световой можно перейти простор бездонный, справиться с ретивой тетивой. То прибой - что уличная драка, то — трясёт повинной головой. Отряхнув стопы земного праха, с красного мы входим в голубой, а потом из голубого - в белый, где цветёт сирень без облаков и кусочком солнечного мела разграфлён фиалковый альков. Есть ли выход за пределы света - на причал начальной черноты? Ангел по верёвочной - из ветра - носит в море новые цветы. ФОРМУЛА ПОСТА Иногда я испускаю дым, Иногда тоску я испускаю, Что, как был, остался молодым, Закоптился вечностью – лишь с краю… Никаких фантазий и надежд! В свете дня бессильна ночи масса. Кто освоил звательный падеж, Может – и в коптильне – жить без мяса. * * * В Помпеях все сгорели заживо и не оставили кормил…. Как долго я тебя приваживал, глазами зеркало кормил. Поил слезой, делился стужею и пресмыкался, словно уж. Шуршало зеркало бездушное переселениями душ. Мутнело, как чело оракула, сдвигая параллелограмм. Вдруг мне - в каракуле каракулей - пришло письмо из амальгам. Тем пеплом по краям измурзано и - видишь - вскрыто тут и там… И в нём всегда играет музыка, что так приваживает спам. НОВАЯ ГОНДВАНА Глубины, впадины, лагуны, Изгиб коралловой коры… Здесь древние поили гунны В крови прохладной топоры. Всё представало в новом стиле: Солома, глина, уголь, мел… И даже камень напоили, Да так, что – разокаменел; Весь отдаваясь твёрдой силе, Дал налепить последних баб. И мы следы в полях месили, Но скоро верный след ослаб. Пора обратно ставить мету – Неразделимую тамгу – Серебряное стремя свету! А как – я показать могу. ВДОХ И ВЫДОХ Война и мир… Хождение по мукам… Отцы и дети… Слово о полку… Давая волю Мухам-цокотухам, Я тоже парю, жарю и пеку. Кто виноват?.. Что делать?.. Есть вопросы – Чтоб, отвечая, - за любовь-морковь, Из песни Слово выбросить и вбросить – Минуя промежуток – сразу в кровь! * * * Заехав фарами за роуминг Из города куда-то прочь, В сугробах сумрачных черёмух Благоухала наша ночь. И от заката до рассвета, Покинув Киев и Москву, Река переплывала лето Под небом Слова о полку. * * * Ты, кажется, ждала меня в берлоге и горячо мечтала о скитальце. Загривок холодит ошейник строгий, мерцает драгоценный пульс на пальце. Я не пойму - собака, или кошка, иль здесь клубятся неземные змеи? Меня ты нежно подожди немножко, пока снимаю все твои камеи. Была нелёгкой дальняя прогулка, я долго брёл по кромке океана. Чьё сердце тут колотится так гулко, что тишина становится, как рана? И снова я прикладываю к уху стальной курок дыхательного нерва. И мне даёт - ту и другую руку - поцеловать Милосская Венера. ВОСПИТАНИЕ Когда, возвращаясь с обочин, Душа озаряла жильё, Как шла тебе чистая почта – Любви лицевое шитьё. Я был и сестрою, и братом; И мачо, и друг, и жиган. Ложились и думали рядом, И образ бельё обжигал. Зачем я поймал полнолунье На старом своём Маяке? Юродивый и полоумный, Сварился в твоём молоке И вышел и сильным, и новым, И, дал мне Господь, молодым! И стал разведённым и вдовым, Женатым и холостым. Ты – нет, чтоб сидеть одесную Тихоней тишайших тихонь – Открыла заслонку печную И бросила песни в огонь. * * * Чем антикварный жук божится? - Краюшкой, равной караваю! Приду со смены экспозиций И до утра толпу смываю. А там - пчела торчит чужая В чешуйках стройного хитина… Смываю, до холста счищая; Без масла - постная картина. Иль Муза снова не узнала? Иль с трансом разминулась трасса? Витает - на валах развала - Античный пух и прах матраца… Толпа зачищена и смыта - До первобытного мотива… Где бродит - вольная от быта - Любовная альтернатива? ВОПРОСОМ НА ВОПРОС Есть привкус крови в радостных вещах! И я, покорно спрятавшись за ящик, Как счастье, принимаю натощак Стаканчик, полный пустоты звенящей. Вдруг сверху звон нисходит на меня, На ястреба – краеугольный голубь; Над ёлочкой летает пятерня, Назад её высаживая – в прорубь. * * * В лесах распаренной нирваны - Аркады стрельчатой ирги. Лечу, но словно оловянный, - На этот свет не с той ноги. А лес - совсем не деревянный - Звук декламирует живой, И хвойные лесные ванны Смывают ропот вековой. Душа как в сауне томится, И дух смолистый - как припой, А на серебряных ресницах По лесу бродит дождь грибной. Стреляют шишки по колёсам, Играют дуры в дурака, И достаются важным осам Останки пира пикника. Но берег спаривает пары Не только свадебных стрекоз, И открываются амбары Недекларированных поз. И Бог расстроен на два тома, Семь пятниц и девятый вал. Когда я вылетел из дома, Я словно дома побывал. Но стоит Богу оступиться Среди потерянных подков, Гром вяжет дождь на грозных спицах И собирает грибников. Спасибо, лес, спасибо, поле, Что дали Богу здесь простор И столько воздуха, и воли, И в рощу спрятали топор. Не поминайте, ветры, лиха, Сушите слёзы Ци Бай Ши. Не отлипает облепиха. Хоть вирши заново пиши! * * * Вам, кто, лёгок на помине и, тяжёлый на подъём, сохранил в хорошей мине запрещённый стол и дом, кто на свежем минном поле рвёт опасные цветы, кто учился в нашей школе нелегальной красоты! * * * «Пергаменты горят, а буквы улетают» — Назад во тьму, к себе на облака. И тот, кто жжёт, тот эту тайну знает, Хранит её, единственный пока. Сквозь сито лет проглядывают соты, Мёд, воск, прополис, молочко, перга. И в адском пламени есть умные пустоты Для диссидентов кисти и пера. * * * Планка так высока, что её даже птица не сбросит, даже если с шестом - только кепка рискует упасть. Но её поднимают в поэзии, музыке, прозе. Развевается в небе огромная дерзкая пасть. Хоть бы дождик пошёл… Вот бы зубы её заржавели! Что бы делали те, кто её уже преодолел? Подошли облака: Сумароков, Бодлер, Руставели; подошёл Пастернак, отошедший от суетных дел. Потоптались на месте, на локти свои посмотрели, поглядели на планку, прикинули точный разбег, оттолкнулись от солнца, но, встретив судейские трели, высоты не задев, удалились за гордый Казбек. Поделом - неотважны. Перца пуд - ведь не перистый сланец. Повевает дымком, подмывает писать эпилог. Планка, словно душа, в небеса просыпает багрянец. Прямо к звёздам подвешен, дежурный кипит котелок.
