Не забывай о выспреннем уделе
* * * Душа моя - галактика глухая... За краем всех возможных ойкумен, Задворками вселенной пробираясь, Надеждой незаконных перемен Жива. И так ее безмолвье грезит, Что будет час, когда проснутся все - И человек из космоса исчезнет, И Бог пройдет по утренней росе... * * * Каждый в меру подымает ношу. Если я ослаб, прости меня. Упаду, но дерево не брошу, Злой конвой кляня. Ропот из души, и жжет сомненье: Слушаюсь Тебя, а боль - больней. Но к Концу какое облегченье? - Крест все тяжелей. После полдня вновь надежды мало, Ожиданья поглотились тьмой. Я слабею - радость миновала Первых встреч с Тобой... Ты со мной, но Ты - в незримой дали. Дух томится на земле, любя. Что с того, что книги мне сказали, Как достичь Тебя? Эта клетка жребия земного, Иль судьба - как хочешь, назови - Насмерть поперек пути иного, Поперек любви. Мало нам воды живой напиться, Двигаясь в объятья палача. Нам с Тобой в оценках не сравниться, Красоты ища. Мы глядим на смерть совсем иначе, Нам знаменьем страшным каждый труп. Ты ж нашел и в падали собачьей Перлы белых зуб. Что же делать? Как с Тобою слиться? Или нет для нас стези умней, Чем уснуть и стать Твоей землицей, Глиною Твоей? Но тогда, скажи, зачем же крылья, Книги, отражения Твои? - Если у пещерного бессилья Тот же плод любви?! То же ложе, то же покрывало, Те же слезы братьев наверху... Мне уже Твоей надежды мало, Не хочу - в труху! Ты - Любовь, Ты - Солнце, Ты - Отрада, Ты в мирах, в созвездиях - Един. Но и Ты от смерти не преграда И не Господин. Потому я слышу Гильгамеша - Крик его по-прежнему живой Раздирает занавес кромешный Неба надо мной!.. И на этот первородный вопль, Как на Бога я молясь, уйду, Чтобы посадить бессмертный тополь В ангельском саду. ГРУСТНЫЕ СТРОКИ Художник, милый, полно бить в набат. Задуй светильник. Больше ты не нужен. Из этой толчеи не выйдет сад. В расцвете свинство, в переделке ад, И в пузырьках разбуженные лужи. Сказать по правде, мне давно пора Пеньковый галстук прицепить на шею. Не стоит эта жизнь ни пера. Но я, увы, не вышел в шкипера - Ни корабля, ни мачты и ни реи. Кому повем? Куда брести с тоской? Извечный вопль бездны повторяя, Кому поможет этот жалкий вой? Ты хочешь жить, и это разум твой Не хочет распадаться, умирая. Тлен по пятам. Распадом полон быт. (Как не воспеть дряхлеющие вещи?) Но сумрак смертью не бывает сыт. Он, как удав на кролика, глядит, Как корчусь я, захвачен в будни-клещи. Мне не уйти. Как все, приговорен Ревтрибуналом матери-природы, Я прекращу нелепый этот сон. Навозом станет музыкальный звон, И оборвутся мыслящие годы. Все возвратится на круги своя. Поток вселенной, душу презирая, Прольет свой холод в звездные края. Остудит небо лед небытия. И станет тьма, как до созданья рая. Я упаду, и брошенный Господь Покинет храм, разрушенный недугом. И хаос нам уже не побороть: Он - только Дух, а я - всего лишь плоть, И мы опять бессильны друг без друга... * * * Тростник мой, жизнь моя, моя подруга, Листы с календаря, как с древа листья... Вот-вот - и похороним мы друг друга И взглянем в лик невыдуманных мистик. Но нет, не взглянем! Сердце, не лукавься - Оставим трусам лжи нагроможденья. Пусть злится вслед играющая каста! А мы умрем - до Общего Рожденья. * * * Рассудок говорит, что смерти нет, А сердце пустоту вселенной чует. Не видит ум небытия примет, А сердце от небытия тоскует. Рассудок говорит: бессмертья нет, А сердце плачет, о бессмертьи плачет. И только этот плач чего-то значит, И в нем трепещет, поселившись, свет. * * * Ты помнишь ли, что может быть последним Вот этот день?.. Ты видишь Бога след? Пусть будни с каждым часом все победней Стесняют истины неброский свет, Пусть нагло пляшут однодневки-цели И торжествует пьяное пари - Не забывай о выспреннем уделе И чутким будь, и слушай, и смотри... * * * Человек красив на закате... Ты стояла к окну спиной, Замыкаемая в объятья Золотою вечерней тьмой. Помню этот тревожный взор: "Год... который...", - слова-заклятья. Я шептал, как накрытый вор: "Человек красив на закате". А потом в бледном свете дня Тот проем, что тебя покоил, Переделки в душе кляня, Штукатурным покрыли слоем. Как закладывали в стене Рано по воду шедших женщин - Замурована ты во мне, Как растущий в ракушке жемчуг. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ Бледный тонкий черноокий профиль, Темная тяжелая коса... Память сохранила эти крохи, Их возьмет с собою в небеса... В небеса ли? Что об этом знаем? Долу - кость, а музыка - горе?.. Мы, как мыши с кошкою, играем С гибелью в безвыходной игре... Мне тогда исполнилось шестнадцать, И душа молочная спала. Ведьмою-тихоней улыбаться Ты уже убийственно могла. Встретив взгляд кокетки нарочитый, Я среди урока обмирал... В королевы уличной элиты Рок тебя уже определял. Что тебе до книжника-зубрилы Сквозь распах подъездов и ножей? Злой, пьянящий запах темной силы Ворожил, плясал в душе твоей. Но вампир любви твоей не жаден, Ты же - милосерднее Кармен. Не желала ссадин ради ссадин И не умножала диких сцен. Глупого мальчишку не терзала, Не водила за нос, не лгала, Тихо улыбнулась, отказала, Пощадила, вольную дала... Где-то в свитке дней твоя судьба... Бледного лица рисунок тонкий Предо мной - чуть вздернута губа, Как у той, в руинах Миссолонги.* * Картина Э.Делакруа "Греция на развалинах Миссолонги" * * * Нанизыванье строк - Болезнь графомана... Но входит в рифму Бог - Словесного тумана Разрыв и сноп лучей - Как будто звук Россия! - И спасены усилья Всей нищеты моей... Как немощный факир Перед чумой грядущей, Я заклинаю мир, Меня на плаху ждущий. Растет и веселит Свободы ожерелье... То чудеса творит Высокое безделье... СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК Молодая, последняя ветвь Европейского старого сада, Русь готовила третий завет И стези до небесного града... Но вставали сквозь глохнущий сад В бессознательной мгле обновленья В дикой силе глухие леса - Заземленные поколенья... И наука - в пустых небесах Узурпаторша и воровка - Начала на аптечных весах Назначать добра дозировку. Победили слепцов голоса - Клич в беспамятное уродство! И Россия, как прежде Исав, Отдала первородство. * * * Я вышел воздухом дышать, а не бензином. Я изучаю ветра направленье. А то, что с улицы несется дух козлиный, Так это просто времени знаменье. Не в церкви истина - на плеваном асфальте, Распятая, поганая, живая, Забитая кроссовками, в инфаркте, Синюшная, желанная, родная... Я никогда не вскрою отношений Первопричин, меня гнетущих долу - На мостовой мой одичалый гений Сыграет бомжам траурное соло. И все же, все же - пусть хоть и распята, Растерзана - люблю я и такую. Нет разницы: что насмех, то и насмерть. Клочки ее бессмертные целую. * * * Ни клобуков, ни мантий, ни регалий... Рассеянные по лицу земли, Невидимы держатели скрижалей, Затерянные по степям кремли... Ничем не отличимые от прочих, Влачащие невзысканный удел, Они идут пред Господом в рабочих - Его терпенья видимый предел. Покуда век в язычестве коснеет И в красоту возводит свой абсурд, В душе у них неотвратимо зреет Преображенья медленная суть. И как бы снова радуга Завета, Обратный в небо пролагая путь, Как пламенная жаркая комета Стремит надежду в Господа вдохнуть! * * * В рождественской небесной шири Луны горящее окно Из холодов моей Сибири Как будто в рай отворено... Не лги, что мир - развалин груда. Ведь, как и я, мой брат Христос Смотрел в пустыне после гроз В светящееся это чудо:
КОНСТАНТИН ИВАНОВ. Родился 9 октября 1949 года. Отовсюду бежал. Из Новосибирского университета, который окончил в 1972 году, хотел бежать добровольцем во Вьетнам. После университета, попав в редакторы издательства, сбежал по-настоящему. Сначала - на Угрюм-реку рабочим буровой и землекопом-шурфовиком, потом - в армию. Затем бега расширились на все пятнадцать республик бывшего СССР - грузчик, библиотекарь, матрос-спасатель, инструктор по туризму, художник-оформитель. Будучи на Куршской косе, загляделся в сторону Швеции. Был препровожден на погранзаставу как нарушитель. Однако не эмигрировал. Впрочем, занятий мысленного перебежчика не оставляет - то печатаясь в новосибирском сборнике "К востоку от солнца", то в калифорнийском "Альманахе поэзии".
