...Короче, прихожу я на днях с работы, домой. Настроение паршивое, денег в кассе нет, товар не идет, полиция на пятки наступает. Устал, как собака! Что-то перекусил, ничего в рот не лезет, так, чуть-чуть пожевал. Жена в ночную, я один. Надо бы расслабиться. Посидел в горячей ванне с полчасика, не помогает. Разбитость какая-то и напряженность одновременно. А время уж за полночь.

Ладно, думаю, дай эту гадость включу, телик. Авось, картинки развлекут, успокоюсь. Включил, по обыкновению, наугад. Ага, фильм! Фильму я всегда рад, любому.

Смотрю.

Застаю их, тех, кто в фильме, за столом, только что поели. Судя, по платьям, дело давношнее, лет, наверное, сто тому назад, и страна, кажись, не наша. Две дамы, хозяйки, и гость. Гость молодой, лет двадцати, белобрысый, морда у парня кошачья, глазки небольшие, узковатые, носопырка вздернутая, в общем, курносый такой и скуластый. Впечатление от него странное - вроде симпатичный, смазливый даже, а неприятный. Я потом, по ходу дела, пригляделся: глаза белесые, пусто-стеклянные, ноздри - "от страстей" - раздутые, а губы презрительно-спесиво вывернуты. Короче, видно сразу, что актер подлеца играет, поганца такого. И точно, - кончают они есть, встают из-за стола, хозяйки ему что-то вежливо говорят, а он вместо спасибо им в лицо вдруг рыгает, громкой такой, звериной, отрыжкой и брякает: "Ссать хочу!"

Смотрю дальше. Выясняется, что парень приехал к другу в город откуда-то из деревни. Друг постарше лет на десять, лысоватый, с бородкой жидкой, женат вроде недавно. Интеллигент во фраке. Вот, вот, фраки-то и говорят о старом времени, задолго до революции. И еще. Я сказал, что вряд ли страна наша, и вот почему: дома такие несколько вычурные, с прибабахами, с высокими, узкими крышами, у нас такие только в самых западных областях, на Балтике да за Карпатами, да и те уже не наши. И булыжником мощеные улицы, у нас таких тоже немного, а что и было, так давно асфальтом покрыли. Это у них там и старину хранят больше: Да! Вот еще почему не наш пейзаж, вспомнил! Наши, если свою давность изображают, обязательно и церкви покажут. Ну, скажешь, церкви есть и там. Но уж купола-то православные я с тамошними не спутаю, это факт. В общем, их, забугорный, город.

Продолжаю. Парень гостит в семье, потом начинает утомлять хозяйку, и друг поселяет его где-то на чердаке, тот раздевается однажды и нагишом вылезает на крышу дома, стоит на виду у всей улицы, что-то орет, жестикулирует, себя всячески демонстрируя. Толпа внизу, конечно, ржет, пальцем в него тычет, и друг его интеллигентный тут же стоит и хохочет. Ему, кажется, вполне нравится, что вытворяет его приятель-деревенщина.

Время идет, друзья начинают отрываться, куда-то надолго исчезать, в семье напряги и так далее. Чем занимаются, хрен поймешь. Бросают на ходу друг другу фразы коротенькие, не уловить, о чем они: Ага, вот проясняется. Показывают большой зал, сидит толпа, интеллигентная, во фраках, в цилиндрах, как при Пушкине было, что-то пьют, курят, беседуют. И тут вдруг этот придурок белобрысый вскакивает на стол, что-то злобно орет, а потом, расстегнувшись, начинает поливать сверху мочой сидящих внизу за столом. А друг его тут же злорадно скалит зубы. Белобрысый кричал, кажется, что собравшиеся здесь за столом дерьмо, а не поэты. Вот в чем дело. Фильм-то о поэтах.

Дальше - больше. У старшего с женой нелады, он где-то бродит, пропадает с дружком, а тот что-то мается, то в шинели по полям куда-то шастает, то в родной деревне появляется, что-то строчит, потом снова в город к другу, потом их показывают, не знаю где, в гостинице какой, что ли, во всей красе. Вот оно! Они к тому же и педики. Вот младший на старшем верхом, оба голые, пыхтят-крякают. Воздыхательные сцены следуют, старший хныкает, как баба, он влюблен, значит, а стервец курносый, активный педя, нос задирает, цену себе набивает, капризничает, подонок. Ведь что удумал, скотина, а? Посмотри! Спрашивает "любушку" свою лысую: "Ты меня любишь?" Тот, в соплях, страстно выдыхает: "Да!Да!" Так этот гаденыш, говнюк непоротый, совсем как какая-нибудь нимфетка раздолбаная, сучка с криминальной психикой, что, думаешь, делает? Доказательства любви требует. Положи, говорит, руку на стол ладонью вверх. Тот послушно кладет. А этот, паскудник, хватает не то ножницы, не то нож - и как врубит его в ладонь друга! Насквозь протыкает, кажется, даже к столу пригвоздил. Блядь, глаза б мои не глядели! Меня от возмущения вывернуло, и сейчас выворачивает, как представлю картину гнусную. А этот, баба проклятая, кастрировать бы его к такой-то матери! что, ты думаешь, делает, с проткнутой насквозь ладонью? Плачет. Да я б на его месте засунул эти ножницы с ножом и штопором впридачу этому засранцу в немытую жопу его навеки! Вот ведь мразь! А этот интель - все хлюпает. Деревню город полюбил, деревне город путь открыл: Потом, правда, но, кажется, гораздо позже был и другой момент, этот старший педик себя слегка оправдал - выстрелил в негодяя из пистолета и случайно ладонь же ему и прострелил. Но разве сравнить вторую сцену с первой? Тут для равновесия череп снести надо, никак не меньше. Но я бы не презирал эту лысую любу и вполне его уважал бы, если б он в первый миг, сразу, с кровоточащей проткнутой рукой, встал бы, молча и не плача, и вышел от этого гада - навеки. Я бы уважал его - без всяких выстрелов и драк.

Ну а тот сучонок после выстрела-то и отвалил совсем. Любой такой истязатель, он ведь отважен, пока ему в рот глядят да на руках носят. А чуть чего - и где их гонор? А уж коли пуля просвистела - тут совсем дудки! Жить-то хочется, хоть и горд дьявольски мерзёныш.

И эти расстались. Лысого отдали под суд за то, что с дружком трахался. Представляешь, времена были! Дикость какая! И это у них, не в Азии где-нибудь, а в самых просвещенных местах забугорной жизни - как я после узнал, в самой что ни на есть столице мира! Вообрази тошнотворную картину: зал судебного разбирательства, полно народу, все во фраках и серьезных мордах, подсудимого - лысого педика - публично распяливают раком у стола, спускают с него штаны и нижнее белье, и надутые бараны в цилиндрах лезут к несчастному в очко, чтобы добыть доказательства его преступления!.. И это у них мы учимся! перед ними заискиваем, в рот им глядим, не надышимся на них, себя всю дорогу поливая да затаптывая!

После этого лысый несколько лет еще и отсидел, как будто мало было того позора, которому подвергли его на суде. А потом, конечно, никакая жена с ним больше не связывалась, спился мужик, свихнулся, в какой-то, говорят, тюремной больнице концы отдал. Но это уже за кадром, это я после узнал.

А паршивец тот оказался где-то в пустыне, забичевал в диких местах, в погоне за золотишком. Вот он в палатке походной, рядом с ним смуглый паренек, туземец-слуга, видимо, тоже наложник; а вот верхом на герое смуглянка какая-то, трахает его по-голливудски. Надолго забичевал в жарких странах: Расчет пришел много лет спустя, когда ему было уже под сорок, когда его понесли на носилках больного через пустыню, потом показали уже без ноги - отрезали не то из-за рака, не то из-за гангрены. Его увозят помирать на родину, где за ним присматривает любящая мерзавца сестра.

Кончается фильм встречей в кафе старого лысого педика, обросшего бородой и обрюзгшего от пьянства, с кем-то, кто сообщает ему о смерти его когдатошнего дружка. Кажется, он опять плачет, этот старый мудак.