ПРИБИВШИЙСЯ К СЕЛУ БУДДИСТ
ПАСТЬБА
Сапог, плаща и шапки груда –
пастух копной сидел в седле.
Анатомическое чудо
его держало на земле.
Хромой, кривой, мосластый мерин
стоял губами шевеля;
и зрак его смотрел в поля.
И мир, на этот взгляд, был скверен:
никто ни в чём здесь не уверен.
Звучит начальственное мненье,
то пастырь щёлкает кнутом.
И всё отходит на потом –
и хмарь, и хворь, и дурь сомненья.
Так начинается движенье –
парнокопытные стада,
заводов кухонных руда,
богов двуногих утоленье…
* * *
Я подвержен обычным порокам:
целованью отвергнутых жён,
сигаретой отмеренным срокам
я не верю. И пью самогон.
К смерти я отношусь несерьёзно,
в русских весях отпетый буддист;
словно в кроне родимой берёзы
закачался вдруг пальмовый лист.
Что вы, мама? меня не корите!
Заунывное пение мантр,
как Давида враньё на иврите,
тот же отдых души и ума.
Мне простят православные предки
бритый череп и жёлтый халат.
Они сами собрали объедки
со стола иудейских ребят.
Ой, Перуне, Ярило и Макошь!
Вас на пенсию с треском ушли.
Не забыли поставить, однако,
там, где капи, церквей корабли.
Я ведь тоже искал Беловодье
от Амура до псковских болот;
знал людей, но знавал и отродье,
совершая свой жизневорот.
Под судьбой, под звездой или Богом
души будд в свой назначенный час
растворятся в небесных чертогах,
за собой призывая и нас.
Но, когда надоест изученье
жизни, смерти, любви и окрест,
всё равно: без мученья, с мученьем,-
лягу в землю под русский я крест.
* * *
Мне нравятся носастенькие бляди,
они как ведьмы утром, но потом
лицо придумают, аж зеркало в помаде!
На эту сказку потрясённо глядя,
Ван Гога дух замрёт с раскрытым ртом.
Мы с нею ночь, а утро – лишь остаток
профессии, судьбы или мечты.
Но – ах ты, чёрт! – как чай горяч и сладок,
и день начавшийся не так-то уж и гадок;
мы с чаровницею почти что у черты
взаимопонимания любого.
А потому дудим дуэтом в лад:
«Увы и ах, в начале всё же слово…»,
«Певица П., конечно же, корова…»,
«Придурок И. стишата тиснул снова…»,
«А твой тариф поднимется с какого?..», -
почти семейный утренний обряд…
ПОБЕГ НА ЗАПАД
Ватага весёлых бандитов
утюжит ларьки на базаре.
В широтной глуши океана
японский бредёт китобой.
А Пётр, по фамилии Динер,
в Баварии пивоварит,
с Россией давно расплевался,
он стал стопроцентный тевтон:
«Вас ист? Я. Зер гуд!
Я. Драй пфенниг».
Детишки, Денис и Танюшка,
по-дойчландски шпрехают лихо,
своё русопятство забыв.
«Шестёрка» Гремушников Витя,
придя после «дойки» с базара,
побрил лучезарно макушку
и жёлтый накинул халат…
Когда бы его увидали
китайцы лет этак за двести,
ему бы отрезали яйца
за наглое святотатство,
и долго пилили бы шею
тупой деревянной пилой…
«О, варваров дикое время!», -
сказал бы мудрец Вынь Сухим.
Сэнтё китобоя «Сё-мару»
Разглядывал фото любимой,
та голою грудью манила,
звала китобоя в Сянган.
И много их, фото любимых,
по стенам каюты висело,
и надписи тихо гласили:
«Пусан», «Кагосима», «Шанхай»…
Мда, секс-аппетит азиатский,
японский, сказать, аппетит.
«Божественный ветер с Востока!», -
сказал бы Тояма-мудрец.
Гляжу на восход. Несомненно,
китайцы совсем обнаглели:
как зайцы, они косяками
сигают через границу,
хотят косоглазо заполнить
родимый Дальний Восток.
Герр Питер, член новонемецкий,
Ты помнишь амурские волны,
зелёные кеды китайцев,
их фанзы, как наши сортиры,
их ватники круглый год?
В дозоре с тобой мы сидели
и лазерным дальномером
стволы артсистем наводили,
при этом китайцев лучили –
ведь был их уже миллиард.
Но тени китайских предков
встревожили русские души
(хоть был ты, Петро, и фольксдойч),
и нас понесло словно ветром.
Спасаясь от сонма пришелищ,
на Запад мы лихо рванули;
я в псковских увязнул болотах,
камрад же споткнулся о Рейн.
…Так что нас всех объединяет?
Мы жизни свои, словно кости,
смешали и бросили кучкой,
отдавшись на волю судьбы.
И, если взглянуть хладнокровно,
свои мы разрушили кармы,
и только сэнтё донжуанный
живёт с этой кармой в ладу.
СОБАКА ИНВАЛИДА.
Он стал добрей к своей собаке,
уже не зло по вечерам
припоминал собачьи драки,
трепал по морде там, где шрам.
Не попрекал кусками хлеба,
что на прокорм бросал он псу.
«А ты полай, своё потребуй,
глядишь, и мяса принесу».
Случалось, долго дверь ключом
не мог открыть он в доме сонном.
И пёс не лаял горячо,
когда старик входил наклонно
и стену бороздил плечом.
Десяток лет вдвоём в квартире.
Так что же горечь здесь скрывать?
Хрипел: повешусь, мол, в сортире, -
валясь в одежде на кровать.
Стекали слёзы по морщинам,
старик единственной рукой
пса обнимал и плакал: «Псина,
ну что ты, брат, ведь я с тобой…»
* * *
Опавшие листья эпохи –
Почётные грамоты дедов,
где Ленин и Сталин, как боги,
иконы для новых заветов.
На знамени - светлые строки:
«Вы будете счастливы, дети!»
Трудом приближали вы сроки
для счастья на целой планете.
Ударник, рабочий, колхозник,
забой, трудодень, пятилетка -
лик времени потен и грозен,
и с пятнами крови нередко.
За всё вам воздалось бумагой.
Фамилии вписаны ровно.
С усердьем в труде и отвагой
рубили вы уголь и брёвна,
месили бетон, паровозы
водили вы к новым рекордам.
И тяжесть житейских вопросов
подчас презирали вы гордо…
Опавшие листья эпохи –
Почётные грамоты дедов –
страны потерявшейся крохи,
остатки глобальных обедов.
За что же вы, деды, боролись?
Вас предали, ссучившись, дети,
и с долларом – новым паролем –
немногим, но многое светит…
Беспамятства камень не брошу
в спину всё вынесших дедов.
Я помню - и впредь осторожен
с восторгами новых обетов.
* * *
Всё громче мёртвых голоса,
всё ближе час посмертной встречи.
Семейных снимков образа
глядят внимательней и резче.
Глядят из глубины времён
жильцы ушедших измерений.
Быть может, там, где Орион
стоит в своём извечном крене,
они собрались на совет
решать судьбу своих потомков…
А нити жизни тонки-тонки,
и от судеб спасенья нет.
* * *
…Собрались тучи над селом,
они нахмурились нестрого.
Гром глухо грянул, а потом
вдруг хлынул дождь.
В мгновенье ока
исчезла в струях даль дорог;
трава дрожала, как живая;
с весёлым шелестом поток
скакал по лужам, напевая.
И очищение приняв,
сирень светло предстала взору.
И я заметил: постояв,
печаль ушла по косогору…
* * *
Не знаю, в какую погоду
меня понесут хоронить,
и сколько припрётся народу,
чтоб водкой мой гроб окропить.
Но мнится мне: майской порою
под мленье и щёлк соловьёв
на кладбище прах мой зароют
у храма больших муравьёв.
И тенью поднявшийся в небо
по веткам склонившихся ив,
узнаю, кому на потребу
прожил я, про Бога забыв…
