|
АМПУЛА ПЛОТИ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Пока меня не отдали под Суд
за время, разбазаренное на ме-
лочёвку, я приеду в дом к отцу,
увидеть неутраченное нами,
наговориться, души отворить.
Засуетится мать на нищей кухне
и будет что-то вкусное варить,
и до утра светильник не потухнет.
Постелят в главной комнате кровать,
воды согреют – ноги вымыть, станут
журнальный столик спешно собирать,
лить с горкою, не видя грань стакана.
Не будет ни расспросов, ни мольбы –
поем и упаду в подушку навзничь.
И буду думать: «чтобы так любить,
здесь все живут, как в ожиданье казни».
Я буду слушать шум на кухне и
как в коридоре обувь чистят влажной
рубашкой бывшей. Термином «свои»
не объяснить: зачем с утра так важно
гостинцев липких напихать в рюкзак
для будущей невестки и, прощаясь,
в глаза и в лоб меня облобызать
с извечно-русской просьбой: «Приезжай, а?»
Отец стоит и руку жмёт. Он вновь
на свой престол продавленный садится.
И яркий свет, избыточный, дневной,
в иконы превращает наши лица.
ДОРОГОЙОГОРОД
Штыковою лопатою я нарезаю планету,
останавливаясь на некоторых вещах.
Мой железный язык переворачивает монету:
здравствуй, угольный реверс, – шафрановый аверс, прощай.
Вот такая здесь вечная почвенность, брат Чаадаев:
паутина корней, рубероид, проводка, капрон.
Провокатор заткнётся, филолог нас не угадает,
ожидаемый поезд придёт на соседний перрон.
Дождевые поэты доверчивей кошек персидских:
сами ластятся к пальцам, сошедшим в их темя с небес;
в троеперстье легли, будто Родина перекреститься
инстинктивно решила, утратив железный навес.
Передай Чехонте: его выкорчеванный крыжовник
каждым щупальцем вверх о прогнившей культуре ревёт.
Всех приемлет компост. Не смотри на меня напряжённо:
никуда не исчезла Россия твоя, патриот.
Перекопка, посадка, прополка, поливка, селитра
и другие добавки к естественной нашей среде –
вот и все наши письма и песни, продажи, поллитры,
гениальные вирши, измены т.д. и себе.
Для кого этот сад? Чечевицу духовной свободы
мы способны взрастить на любом континенте. Копай
злую землю уральскую, лей в её трещины воды,
те, в которых утоп (если верить легендам) Чапай.
* * *
Плоды гниют. Сорняк уходит в рост.
Не прополоть, что впрок не прокосили.
На винодела невысокий спрос.
Молчи – ты нем. Лежи – ты обессилен.
Сквозь ставни ночью не увидеть сад.
И только запах просочился мятный.
У притолок гудящая оса невидима
и неопрятна.
Тропинка пролегает в пустоте,
в зрачках репья и бархате крапивы.
Тебе покойно быть одним из тех,
кто эту жизнь несёт неторопливо.
В давильне застоялся аромат.
Прогнивший пол опасливо пружинит.
Ветшает одиночная тюрьма.
И нет вина в надколотом кувшине.
* * *
Неуютное, лёгкое, дальнее…
Оглянись, вот оно, за плечом.
Неизбежная доля страдания,
на которое ты обречён,
но при этом почти добровольное,
ощутимое кожею щёк,—
никому не сказать, как доволен я,
что такого не будет ещё.
Не награда, но не наказание –
колокольчик свободы иной.
Он потом поменяет название,
навсегда оставаясь со мной.
ПОЛИНА
(закурив) не менялась с восьми
фотографии те же, но груди
набухают (работаешь в СМИ,
т. е. ешь в забегаловках) любишь
побрутальней прикиды, есть нюх
на стишки: Бутербродский твой – гуру
(я пью кофе, глотаю херню
и не лезу под юбку) вот дура
мужики либо заняты, ли-
бо найти поэтеску и в хомы:
вместе слушать Сурганову и
трахать всех, с кем пока что знакомы
(сигарета потушена) я
рисовать обязательно голой
обещаю тебя, мы – друзья
(неожиданной нежности школа)
ты меня отгрызёшь от жены
или лично верёвку намылишь
(то, чего мы с тобой лишены,
называется совестью)
ФИНИШ:
что ни слово, то манифест
интерес к перемене мест
два поэта (а это инцест)
Бог не выдаст. Семья не съест.
КРЕЩЕНИЕ
Зашибись доехали в Петушки:
посреди зимы с головой под лёд.
Отмолились Оксе мои стишки.
В одиночку плачет, живёт и пьёт.
Не читай поэзию... Не Чита –
всё одно не ближний, когда на дне.
Не блаженство - именно нищета.
И смешная Окси, и свет над ней.
Спит в газели ласковый Венедикт.
Видит сон, где Окси вдевает нить.
Если что обещано впереди –
смысла нет. И нечего объяснить.
* * *
да я выжил вот в этой культуре
безымянной почти что на треть
перепало на собственной шкуре
в невозможное небо смотреть
(это тёмное небо отвесно)
ты приходишь в себя от тычка
в электричке становится тесно
тчк тчк тчк
* * *
мы валуны одной величины
выкладываем в дёрне облучённом,
Архангелы, непрочные Чины
(медлительна походка заключённых)…
над нами просыпается рассвет
и никого нет в мире кроме Бога
и две собаки (и ещё немного)
и три собаки спящие в листве
* * *
Смотрит ампула плоти в январские рёбра моста:
инженерные рельсы, собором осыпалось небо.
На ладонях моих пресноводная береста.
У Бориса и Глеба
прорастают в глазах голоса, золотые круги.
Вдосталь тянется праздник (рождественский? преображенский?)
от медвежьих голов или до голубиных княгинь,
не мужских и не женских.
Я не ведал других (воронёных? червлёных?) болот.
Подстаканник не слышит: когда растворяется сахар.
Невесомое тело в ладони одежды орёт,
избавляясь от страха.
* * *
когда умрёшь вернись ребёнком в лоно
печальной baby двадцати двух лет
возьми в библиотеку вавилона
при случае читательский билет
для прочих абонентов неприметный
до времени не видимый почти
открой всё то что издано посмертно и
новыми глазами перечти
|
|
