ДНЕВНИК СУМАСШЕДШЕГО ГОДА
(Из книги последних стихов)
К такой книге не предисловие надо писать, а послесловие, но кабы знатьё иметь, в какой день эти последние слова скажешь. Вот пусть послесловием в этой книжке останется последнее стихотворение, каким бы оно ни было. А тут скажу, что обидно мне только за «Лилипутию» и «Лохландию», в которых умирать придётся, но радуюсь что среди «лилипутов» у меня больше нет друзей, а лохом так и помру. Но – не «новым русским». Я старый, хотя душе моей всегда 25. Я много причинил боли близким мне людям, знаю, что никакие стихи её не искупят, тем паче и то, что от боли сходил с ума сам. Зла во мне нет, потому что, отвергнув все религии, я выбрал пантеизм. Обожествление природы не требует ни обрядов, ни храмов. Сама природа - Храм, законами её живя, меньше зла принесёшь. А я вот принёс всё-таки... Потому она и последняя, эта книжка. Она лишь чуть переаукнется началом с предыдущей книжкой «Между нами». Она - единственный мой дневник, пусть и отражающий всего лишь год моей жизни. Она безыскусна по композиции: когда что писалось, то и есть. Она скажет, что я любил и верил. Я верю и сейчас, когда верить трудней всего, что Россия перестанет быть «Лохландией» и «Лилипутией», я горько её люблю, я люблю всех, кто духом и плотью мне родня. Простите, родные. Я не нашел другого выхода. Хотя выход у нас всех один – человеком оставаться. Остальное стихи доскажут.
Саша Казанцев, один из поэтов
ГУЛЛИВЕР В ЛИЛЛИПУТИИ
* * *
Ну и что же, родные мои, ну и что ж?
Нехорош я и этим, и тем не хорош?
Много пью, алкоголем туманя мозги,
Хоть порой в них и так - ни искринки, ни зги.
Что и враль беспросветный, и лох записной,
И что слава дурная клубится за мной,
Что Москва и Париж, а недавно - Нью-Йорк
Наплевательский мой принимали восторг,
Что орал я – нужна мне, мол, вольная ширь,
Что милей мне дырища и прорва - Сибирь,
Где рутины не меньше, но воздух хмельней,
Выкрутасы в ней можно творить почудней!..
Что среди благонравных, красивых людей
Я едва ль не урод и почти что злодей.
Что за звоном певучих рифмованных строк
Самых близких укоры расслышать не смог,
Что на раны свои часто сыпал я соль,
Что другим причинял несусветную боль.
Что свой путь по ухабам и топям веду,
Что дразню неразумно Гусыню-Беду,
Что готовы давно уж сквитаться со мной
Уязвленные морды, набитые мной.
Что обманутых мною растет череда,
Им за счастье меня изнахратить, о да!..
Что недаром при скопище хмурой толпы
Мне анафему грозно пропели попы…
Что и сам я себя ненавижу давно,
Трудно вставить союз противительный НО,
Но при всех минуса'х, при убожестве всём
Я люблю этот мир и всех любящих в нём.
Я мечтал, через тьму и сквозь дым проведя,
Даровать душам струи слепого дождя,
Что порою и сам я от счастья был слеп,
Что, пусть чёрствый, но ел неворованный хлеб,
Что когда я уйду – взмах пустою сумой! -
Сена с Томью сроднится, с рекой Бухтармой,
Струйка чистая в речку Москву протечёт,
И собьются суровые Нечет и Чёт,
А меня уже - дудки! – ничем не собьёшь!..
Ну и что же, родные мои, ну и что ж?...
пятница, 13 января 2006 г.
ОТРАЖЕНИЕ
Разве мама любила такого…
В. Ходасевич
Бомж нашёл осколок зеркала,
Загрустил средь бела дня:
«Ох, как доля исковеркала
Невезучего, меня!..».
Недоволен амальгамою,
Трёт по стеклышку рукой:
«Как же был любим я мамою,
Если, вправду, я такой?!..
Вроде рос послушным мальчиком…
Как случилось, почему?!».
Амальгама кажет зайчиком
В лоб виновному, ему.
Ну, а я-то что ж не охаю,
Если в зеркало гляжу?
Неужель и то мне по х…,
Что не по х… бомжу?!
3 февраля
УМИЛЕНИЕ
Буду жить я и чутко, и щурко,
Буду слышать, пока не умру, -
На берёзоньке тонкая шкурка,
Завернувшись, свистит на ветру.
Умиление – вот против скверны
Самый верный, наверно, рецепт.
Скоро – враз! - опушатся все вербы,
А к теплу будут в сладкой пыльце.
Пчёлка вылетит, будет кормиться,
В соты первый медок принесёт.
А бекас, непоющая птица,
Расхохочется с ясных высот.
Жил пацан, звали попросту – Шурка…
И не верил, дурак, что умру…
На берёзоньке тонкая шкурка
Просвистит обо мне на ветру.
5 февраля
НЕ «ПАРАДОКСОВ ДРУГ»,
НО ПАРАДОКС ДРУГА
Через слово о Боге твердя,
Ты юродствуешь, пряча гордыню.
Да, мне грустно – я понял тебя:
«Эпохальную» гонишь картину.
А ведь кто-то глядит тебе в рот,
Шелуху признает за шедевры.
Моисей ты, предавший народ,
В глубь пустыни ведущий без веры.
Брось ломать, бедолага, комедь,
Ведь сибирский варнак, не заезжий,
Обратись и к Любви, и к Надежде,
Веру кликни, не скурвилась ведь.
Но глядишь ты умильно-светло.
Тихо братом зовёшь…
Ошалело
Я молчу.
Интересное дело:
Не тебе ведь, а мне тяжело!
31 марта
* * *
Ну и поперёшный же ты, Шурка!
(из упреков моей бабушки)
Жизнь устроена грустно и просто:
Путь из тьмы –
через свет -
и во тьму.
Не поэзия вовсе, а проза:
Не по сердцу, зато по уму.
Бог замыслил так или Природа,
Для меня ведь и разницы нет.
«Поперёшный» я!
После ухода
Свет из тьмы посылать буду,
свет.
3 апреля
* * *
Вот мне говорят: ты такой и сякой,
Сам сер и плодишь, мол, серятину.
А им, «оппонентам», сердиться на кой,
Ведь их обхожу я старательно?
Вот в том и причина как раз – обошёл!
Давно, безнадежно и запросто.
Уймитесь, болезные, всё хорошо:
Я с вами не бегаю взапуски.
Я вышел с Сократом чуток поболтать,
С Рубцовым знакомиться заново,
И, вашу не слушая мать-перемать,
«Боярку» пить с Анькой Незнамовой.
6 мая
* * *
Разлюбезные мои недруги упёртые,
Вас я нынче помяну тихими словами.
Всей душою признаю –
калачи вы тёртые,
Я калачная дыра
по сравненью с вами.
Окружили вы меня,
ноль совместно выписав.
Ну а мне и в глубь, и в высь
даль-печаль не меряна.
Вы, в лепешку расшибясь
и поэта вытеснив,
Площе станете еще,
говорю уверенно.
9 мая
* * *
Младенцы – ангелы, хотя они бескрылы,
Но на полёт находят часто силы,
Пелёнки не мешают им летать.
Когда усталая задремлет рядом мать,
Летят они, как коконы грядущего,
Средь мира, бодро к пропасти идущего,
Верней, над ним, над нами, потерявшими
Пути свои, давно уж не летавшими,
Летят, наш стыд заспавшийся будя…
И если мир спасётся красотою,
Так не абстрактной, хладной и пустою,
А красотой летящего дитя.
10 мая
* * *
Я молю этих строк прочтения, -
Там, хоть пепел им будь удел! –
Я прошу у вас всех прощения,
Чернотою кого задел.
Свет и тьма – их во мне ведь поровну.
А хотел ведь я светлым стать!..
Что ж, глядите во гневе в сторону,
Обо мне не желая знать.
Знайте лишь: за межою жизненной
Я из адовых пропастей
Со слезой покаянно-истинной
На любимых гляжу людей.
Столько мук вам принёс, хорошие, -
Всем написанным не избыть!..
Проклят и не прощён,
непрошено
Продолжаю любить, любить…
15 мая
* * *
Ни голоса, ни слуха не имея,
Зело люблю застольные хоры,
Ведь копятся желанья до поры,
Как вызревает общая идея.
Когда уже потерян тостам счёт,
И шум застолья яростно небрежен,
Вдруг кто-то без подвоха запоёт,
К примеру, «Из-за острова, на стрежень…».
И Стенькиными яркими челнами
Плывут, плывут, крепчая, голоса,
И чайки аж дичают над волнами,
И вольный ветер полнит паруса.
И я пою, и мне не страшно фальши –
Хор выправит колдобину мою –
Забуду – он подскажет, как там дальше…
Эх, жалко, что все реже я пою!..
25 мая
* * *
Ни большим, ни великим
не ставши,
В день июньский,
шестого числа,
За рождение Пушкина Саши
Пью с друзьями.
И совесть чиста.
Будет мало сегодня чекушки.
Крепко датый приеду назад.
А накатит жена –
«Это Пушкин,
Саша Пушкин, -
скажу, -
виноват».
Что поэзия есть без пирушки
Здесь, в России,
где темень и хлад,
Где поэзия –
главный наш клад,
Где во всем и всегда
только Пушкин,
Саша Пушкин один виноват?..
6 июня
* * *
С.Д.
Распадался в слои дымный свет,
Градус шумной пирушки крепчал.
- Господа! Я прескверный поэт! –
В Цэ-Дэ-эЛе Серёга кричал.
Пили водку свою «господа»,
Не свою просто жрали – о, да! –
И прескверными – да никогда! –
Не считали себя «господа».
Вёл Серёгу я после «домой».
Он в гостинице сразу – в отруб.
Ну а в чём признавался друг мой,
Я читал по движению губ:
- Я прескверный…
- Земеля, не ври!
Там тебя и не слушал никто…
Жгло, как водка, нет, шибче, внутри:
«Всем нам вызов он бросил зато!..».
30 июля
* * *
Я сверчок.
И шесток свой блюду,
Благо, он не в последнем ряду.
И противлюсь, когда норовят
В отдаленный загнать меня ряд.
А тем паче, загонщик когда,
При всей прыти, балдою балда.
И понять не способен пока
Ни себя, ни шестка, ни сверчка.
18 августа
ПРОБУЖДЕНИЕ ГУЛЛИВЕРА
Лёг вздремнуть – и повязали, опутали:
Ишь, гарцуют как по мне, по всему!..
Инороден Гулливер в Лилипутии,
Вот и должен умереть посему.
И затушат ведь огонь моей удали –
Ну, да ладно, почудесил сполна!..
Жалко только умирать в Лилипутии –
Не по мне она, такая страна!..
24 сентября
* * *
Друг в больнице. Зайти недосуг.
Может, завтра? Нет, лучше в четверг…
Вот уж точно, я сука из сук:
Друг в душе моей как-то померк.
Заслонили его суета,
Утвержденье своей правоты,
Каждодневная мука листа,
Ну, и ты, малолетка, и ты…
25 октября
* * *
Когда я был относительно чистым мальчиком,
Но уже вопросила судьба с подковыркой,
Я просил у Бога: «Одари калачиком,
А не его дыркой!»
То ли глух наш Бог, то ли глух мой голос,
Но не шибко балован я калачами.
Ну, так сам виноват –
постигать стал Логос,
А когда за это кого привечали?!..
Из калачных дыр моё небо скроено,
Но зато я сам – калач тёртый.
Бог с тобой, Бог!
Не настолько скромен я:
Мол, в калашный ряд
не с такой мордой…
А с какой ещё? –
мне моя нравится,
Хоть глупа порой, хоть порой мрачная.
И в который раз в руках плавится
Бесподобная дырка калачная.
Но зато калачи каменеют, покрываются плесенью,
Зеленеют, будь, мука, хоть какой белою…
Я не мальчик.
И Бога прошу:
«Не одаривай песнею!
Одари Ничем, дальше всё сделаю».
29 октября
* * *
Нам пофиг – жарко ли,
прохладно ли:
Любой из нас – изгой еси!
Живём давно уже в Лохландии,
Не выезжая из Руси.
6 ноября
ВЕЧЕРНЕЕ ЧАЕПИТИЕ
С БЛАЖЕННЫМ ПОЭТОМ
Ну, проходите, незваные гости:
Заяц, что ломом слегка подпоясан
и с топором, с тем, что плыл по реке
вплоть до села всеблагого Кукуева;
Конь в элегантном пальто до копыт
с Мерином Сивым, что мне не уступит
в части вранья; Буриданов Осел,
сена вязанки – и обе! - презревший
ради визита ко мне; и, конечно,
Чертова Мать, распугавшая всех,
кто собирался войти вслед за нею…
Впрочем, такую ораву принять –
можно рехнуться.
Я это и сделал.
То-то приятная будет беседа!..
16 ноября
* * *
Уж не знаю поклоны ли бить
За отсрочку погибели страшной?..
Знаю: крепче придется любить
И пахать вдвое-втрое напряжней.
Знаю: многих я должен простить,
Повиниться успеть перед всеми,
Ибо это – последний просвет,
Как почуяло тонкое темя.
Знаю: всех не раздам я долгов.
Знаю: проклят, но не проклинаю.
Знаю всех и друзей, и врагов,
А себя, как и прежде, не знаю.
15 декабря
* * *
«Поэт в России больше, чем поэт…»
Кричу, как Станиславский я: «Не верю!»
Он собиратель и источник бед,
Он свет, но прищемленный тяжкой дверью.
Весь в душу он вобрал российский бред,
И совесть, стервенея, гложет, гложет…
И если настоящий он поэт,
То больше, чем поэтом, быть не может.
24 декабря
* * *
Год уходит, меня не добивший.
Я дивлюсь, но и дивно ему,
Почему же не стал я добычей,
Трепыхаюсь еще почему?
Потому что любил и люблю я,
Грешник я, но с пройдохами - врозь.
Вряд ли я дотяну до июля,
Но до марта-апреля, авось…
Дописать бы концовку к роману,
Дочудить бы, допеть, долюбить!..
Осушить за Россию рюмаху.
И уйти.
Чтобы, может быть,
быть.
31 декабря
Александр Казанцев ушел из жизни 13 апреля 2007 года. В пятницу 13-го… Убеждены: его трагический уход отозвался неизбывной болью не только в Томске, в котором Александр Иннокентьевич жил, творил, возглавлял долгие годы писательскую организацию и журнал «Сибирские Афины», - но и во многих других городах России, ближнего и дальнего зарубежья, где ценили его стихи и любили как сильного и одновременно нежного русского человека. Это потеря и для журнала «День и Ночь» - Казанцев входил в его редколлегию. Незадолго до гибели он отослал электронную версию своей книги «Дневник сумасшедшего года» живущему в Перми поэту Юрию Беликову, с которым подружился на последних «Астафьевских встречах» в Красноярске, сопроводив послание следующими словами: «Юра! Если я брат, то дневник мой должен быть у брата. А то мне скоро, похоже, помогут уйти. По этим «клочкам души» ты восстановишь, что это не «дневник гада». Сохрани его, если не выживу. С любовью. Саша». «Дневник сумасшедшего года» - большая по объёму и переполняющим ее мятущимся чувствам поэтическая книга. Часть из этой книги перед вами Предисловие, предшествующее «Дневнику…», написанное самим Александром Казанцевым, многое объясняет, а стихи, волею провидения, говорят сами за себя.
