Словно бражник,
лампочку целую

* * *
Сердце мое русское -
Зажигалка узкая,
Огонек затейливый,
Ты свети, свети.

С кисточкою наше вам
Почерком неряшливым.
Стерженёчек гелевый
Кончился почти

И писать не хочется.
Тень о стену точится.
Звезды слишком тусклые,
Если взаперти.

Память моя гончая,
Вот и песня кончена.
Сердце мое русское,
Ты свети, свети.

* * *
И в небе нет таких чудес,
Какие есть во мне.
Они не где-нибудь, а здесь
На дне, на самом дне.

Копайте, ройте, если вы
Хотите отыскать.
От вас и даже от молвы
Мне нечего скрывать.

Но все же вам не стоит лезть -
Вот мой один совет -
Чудес, какие в небе есть,
Во мне, уж точно, нет!

* * *
Еще немного земляники звезд,
Еще немного хрупкого сознанья
И лягу в землю я во весь свой рост.
Но не хочу, я не ее созданье.

Я небу не расчерченному внук.
Я ветру брат и облаку кровинка.
Но только сердца торопкого стук
Тихонько тает, будто он снежинка.

Так пусть же ветер примет грустный прах
И смерть мою развеет золотую!
Я все-таки испытываю страх,
Но, словно бражник, лампочку целую.

* * *
Полая лампочка: нить вольфрама
Раскалена и как будто рана
Тьмы. Это, в сущности, мелодрама
С лампочкой в роли себя. Но рано
Ставить к вопросу ребром Адама,
Чтоб не сказали: политреклама.

Тьма, даже в принципе, не делима,
Но обжигаема, словно глина,
Лампой ли, песнями ли Муслима,
Чем промышляет и память (клина
Клином не вышибить), в ней без грима
Прячутся так, что проходишь мимо.

Тело во тьме почти невесомо,
Словно бы в фильме Люка Бессона;
Здесь похоронена хромосома -
Мысли такого же вот фасона
В голову лезут вдали от дома.
Думаю, это и вам знакомо.

Только поэт сам себе проблема,
Сам папа Карло и сам полено,
Тьма для него все равно дилемма:
Он ведь, как лампочка, ведь из плена,
Из языка вырываясь, немо
Корчится нитью вольфрама тема.

Раной во тьме не зажить поэту.
Дома, не дома - одно и то же.
Разве что в сердце войти предмету
Станет сложнее, а сам - чуть строже,
И не пойдет он по парапету,
Ловко подбрасывая монету.

* * *
Идешь пешком или троллейбус ждешь,
А все равно задумался о вечном
И горечь ободряющую пьешь
В шероховатом воздухе аптечном.

Что, кроме глаз и чуткого пера,
Строчащего твои кардиограммы,
В такие непростые вечера
Становится истоком новой драмы?

Ты докажи мне, что не все - тщета,
Что в городе есть место человеку,
Которому еще нужна мечта,
Как осязание слепому греку!

* * *
Еще не все наречено,
И бродят вещи без названий,
И бродит в амфорах вино,
И сердце требует признаний...

Стрела, забитая в песок,
Уже давно пустила корни,
И вот шумит, довольно спорный,
Но все же лиственный лесок.

В тебе два сердца-близнеца,
Но ведь одно из них чужое,
И, если б не она, не Зоя,
Давно бы умерли сердца.

Еще не найдено руно,
Еще трава растет упрямо,
Еще не всё наречено -
Всё в ожидании Адама...

* * *
На горе, на ветру строят церковку странные люди.
Каждый день прохожу мимо стройки, и страшно смотреть.
В этом мире, где каждый уверен в себе, но подвержен простуде,
Не под силу простым кирпичам все озябшие души согреть.

И когда на земле, из которой ни соли, ни света
Мы не взяли еще (да и вряд ли сумели бы взять),
Поднимается церковка, медленно, словно на это
У нее не хватает ни сил, ни желанья, то где-то
Опускаются руки и глаз не поднять.

* * *
Подари мне рубашку, натертую кровью кентавра,
Чтобы время, как кукла, промямлив последнее завтра,
Закатило глаза. В этом будущем жить невозможно
Ни влюбленным, ни праздным. Здесь только одно непреложно:
Это деньги. Хотя и они не имеют значенья,
Ведь уже не читает никто под плохим освещеньем
Запрещенные книги... Кому это надо? Лишь музе...
Я хочу быть один, у меня еще много иллюзий.

НА СМЕРТЬ МУЗЫ
                          		Музыку я разъял, как труп.
                                               		          Пушкин
Дрожали звезды в небе. Он стоял
Спиной к окну. И суетились мыши.
Как пот, со лба растаявший металл
Стекал по переносице. Но выше,
Но там, в ночных, тревожных облаках
Он чувствовал, не веря в провиденье,
Такую силу, что в пустых губах
Не может не раздаться только пенье.

Он ждал. И стул, стоявший у стены,
Молил себе скорейшего распада.
И мысли, приходившие с войны,
Ему шептали: "Отступись. Не надо".
Все было против чтения стихов.
Стянула губы жесткая короста.
И Муза умерла. Но лишних слов
На свете нет. Он ждал. Дрожали звезды.

Он быть хотел честнее тишины.
Он быт свой не скрывал. И чтил пространство
За честное признание вины
В своей судьбе, за признаки страны,
Но более всего за постоянство,
В котором отказать ему не мог.
И так любил. Пространство отвечало
Взаимностью. И холодел висок.
Он был везде предельно одинок,
Но этого ему казалось мало.

Ведь он был инструментом языка.
И Время было родиной поэта.
И за калиткою журчала Лета.
И, сделанный из ржавого куска
Металлолома, он стоял, читая.
Стихами распрямлялись складки губ.
Читал, остатки воздуха глотая,
И Музы разнимал холодный труп.

* * *
		Илье Трубленко
Земля везде прозрачна и черства,
Как ломтик хлеба и как рюмка водки.
Когда-нибудь и нас вот так помянут,
А может, и помянут черта с два...
Да ну, забудь, зазорно ли щекотки
Бояться, а того, что нас обманут
И что живыми нас положат в гроб?

Пойдем играть в снежки, пока не лето,
Пойдем играть в снежки, ведь надо, чтоб
Запомнили проказником поэта,
А если кто снежком залепит в лоб,
Не обращай внимания на это,
Снежок - в ответ!.. Была бы только Лета
Да нежный, как зазнобушка, сугроб!

ИВАН КЛИНОВОЙ. Родился в 1980 в Красноярске. Прошел через три школы и начал было получать техническое образование, но понял, что душа лежит к другому. Бросил банальную информатику, поступил на филфак, однако вскоре снова понял, что и филфак имеет право на банальность. Теперь бросил и филфак. Решил больше не искать банальностей даже в таких повторах, как: "Земля везде тверда: предпочитаю США". Юный Ваня вступает в спор с многомудрым Иосифом: "Земля везде прозрачна и черства, как ломтик хлеба и как рюмка водки". По части водки Клинового просветили двадцатилетние поэты Перми, во главе с Арсением Бессоновым провожавшие Ивана на поезд в Красноярск от магазина к магазину. А по части хлеба - поэт Марина Саввиных, прививавшая Клиновому вкус к русской поэзии. Не благодаря ли этому Иван стал лауреатом Илья-Премии?