Под дождем бесконечным
я смою отчизну с лаптей

		
			
ОТ РОССИИ - В ДАЛИ
Напряженно бесполый и квелый,
ни с женою, ни с Богом не споря,
допиваю декабрь невеселый
от России в Дали, в Сальвадоре.
Снег с лыжнею на склоне таланта
невесомой рукой нарисован,
и елозит смычок музыканта
по струне миокарда басовой.
Всё по Чехову, глухо и голо.
Всё по-зимнему голо и глухо.
Но вонзился зигзаг рок-н-ролла
в слякоть мозга сквозь левое ухо.

Поднялся я, лицо утирая -
стерся глаз, но сквозь дырку в заборе
ночь узрел я от края до края
от России, в Дали, в Сальвадоре.
Ветер свищет и свищет в миноре
О России в Дали, в Сальвадоре.
Поллитровка допитая, sorri:

На пороге небесной отчизны
вмиг развеются все наважденья -
в лучший миг моей заспанной жизни,
за мгновение до пробужденья.

* * *
		Наш мир ничей, и счет - ничья.
				К. Б.
Ночь сходила на нет. Вы, наверное, помните,
как она, распадаясь, объемы коверкала:
Я себя обнаружил в растрепанной комнате.
Я гляделся взасос в мутноватое зеркало.

Что ни осень, болезнь начинается заново,
и безумье сквозит, начинаясь с дурачества,
и тошнит промеж трезвых последнего пьяного.
Пей, душа, за аккорды достойного качества.

Не случается здесь результата ничейного.
То ли мается дух в ожиданьи крещения,
то ли юность из гроба альбома семейного
поднимается панночкой, жаждущей мщения.

* * *
Что ни год, я всё меньше живу и всё больше кажусь,
сохраняясь в пределах освоенной роли без боли.
Разделив твои чувства, от доли своей откажусь:
ни к чему в моем возрасте эта прекрасная доля.

Не по силе моей, не по совести, не по судьбе.
Расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе.

Состоянье любви, как пятнашки в весеннем дворе:
догонять, убегая. Касаться души или тела.
Я открыт правосудью - ведь шапка горит на воре.
Безобразно треща и смердя, наконец, догорела,

и остался бычок, поцелуем прилипший к губе.
 Расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе.

Был на третьих ролях я, и брейк танцевал на углях,
замороченный страстью, что так не пристало монаху:
Быть судьей безопасней в игре на любовных полях,
но его чуть попозже отправят на мыло иль на хуй.

Я молил о свободе, но небо не вняло мольбе.
Расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе.

Мы с любовью и верой когда-то бывали близки,
с грациозной надеждой (хоть барышни - легкого нрава).
Терпки губы подружек и быстры у них язычки.
Догонять, убегая, - любимая с детства забава.

Нам похожий на Армстронга ангел играл на трубе.
Оплати этот джаз. Сдачу можешь оставить себе.

Перемелется: Скоро, не зная куда, словно новый Балда,
по традициям пушкинским с силой тягаясь нечистой,
по асфальту и глине пройду, не оставив следа,
сохраняясь в пределах программы, хвала Программисту.

Хоть совсем не силен я в подобной спортивной ходьбе,
расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе.
 
Под дождем, без затей, всех морских поминая чертей,
я пройду. По утрам, когда в ванных снежнейшая пена,
под дождем бесконечным я смою отчизну с лаптей.
Казановы смывают усталость с натруженных членов,

космос заново чист, а дожди нипочем голытьбе.
Расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе. 


НА ОДНОЙ ГОРИЗОНТАЛИ
 			Ночь как ночь, и очевидно, что всё было светом и тенью, 
			и всё будет светом и тенью, и только временно находится 
			в фальшивых отношениях: дерева к железу, поезда к грузовику, 
			мужчины к женщине.
								Валерия Нарбикова	 


Красоты духовной чудо,
	вор, святой, кумир футбольный,
			проститутка иль весталка,
Моцарт, Гёте, Пушкин, Будда
	иль сосед твой малохольный,
			записной клиент "Псковалко":

Прожита, не прожита ли
	между бытом и былиной
	 		жизнь во всю длину годин -
на одной горизонтали,
	из одной и той же глины,
			и всему масштаб один!
Так ли нам важны детали?
	Срок короткий или длинный?
			Властелин ты или раб -
на одной горизонтали,
	из одной и той же глины,
			и всему - один масштаб!	


ЧТО НУЖНО ПОЭТАМ
Желать почти что нечего:

Звезд - на пути беспутном,
немного водки вечером,
немного кофе утром.
Немного неба хмурого
над хмурою рекою,
немного хлеба, курева,
бумаги и покоя,
да смыслов потуманнее,
да пару рифм недружных.
Немного понимания:

Любви - совсем не нужно.
 
* * *
Вот диплом мой и паспорт. Возьми, полистай, не спеша.
Всех живых я живее, и свет мой не сгинет во мраке.
Я не бомж, господа. Говорят, у меня есть душа.
Я плачу за жилье, состою в профсоюзе и в браке.
В документах указаны имя и возраст, и пол.
Без труда в пять минут я любую анкету заполню.
Снимки предков я в старом альбоме недавно нашел.
Рассмотрел - с ощущением странным, как будто их помню.
Я люблю свою землю, и я не уеду в Париж,
что бы тут не случилось. У нас есть надежды и силы.
У страны есть герои: Добрыня, Мальчиш-Кибальчиш.
Так что я не безроден. Придется - умру за Россию.
Мир погряз наш во зле, справедливости нет на земле.
Но не зря приходили волхвы со святыми дарами.
Я читал, что распяли Христа за меня в том числе.
Он не русский, но наш. Иногда я бываю и в храме,
и висит грозноликий, внушающий мужество Спас
над рабочим столом в нашей тихой, уютной квартире.
Есть двуглавый орел. Думцы думают думу за нас.
Господин Президент обещал, что замочит в сортире
всех врагов государства. Пусть жизнь в нем висит на соплях,
мы должны делать дело на совесть и ладит с законом.
Я на службу хожу. Получаю зарплату. В рублях.
Вам охранник покажет мой письменный стол с телефоном.
У меня есть друзья - и, скажу вам, немало друзей,
стоит номер набрать - обласкают, нальют и накормят,
 в этой пятиэтажке когда-нибудь будет музей.
Посмотреть бы - да жалко, без нас это дело оформят.
Так вела колея, так дорога сложилась моя.
Я чирикал в пути, хоть насквозь простудился и вымок.
Есть листы со стихами - считаюсь их автором я.
На журнальных страницах найдешь мое имя и снимок.
Опекают меня. А могли б, например, посадить.
Всё сложилось о' кей на пути моем мягко-пологом.
Но - при этаком счастье - боюсь, не смогу подтвердить
своего бытия после смерти пред Господом Богом.

* * *
Тяжелее похмелье, и сердце неправильней бьется,
и уже не утешат ни Нобель, ни Букер, ни Сорос.
Есть немало у боли имен, и одно из них - совесть:
С нею я не хочу разбираться - Господь разберется.
Жаль, не с ней, а со мной: Погадай мне на баксах, цыганка,
расскажи, получил я уже, иль еще получу воздаянье,
назовется ли чувство, которому нету названья,
и удастся ль прыжок, если сызнова поднята планка?..
Ох, немало по жизни я слышал пророческой чуши,
получал на прямые вопросы - кривые ответы:

Выпив невельской водки с добавкой цикуты и Леты,  
встречу гостя. 
- Налить Вам, Иосиф?.. 
					    Бессмертные души
не бухают, известно. Лишь клены на улицах сонных
пьют дождя самогон: Так далёко схоронен Ваш остов -
что же Вы не пришли умирать на Васильевский остров,
обещанье пустое швырнув в тиражах миллионных?..
Вам - сияющий рай. Мне - земля и земные отравы.
Скоро, скоро, Иосиф, под ангелов светлых напевы
погуляем в посмертных садах, там, где яблони Евы,
свет без тени, и ветер святой, и душистые травы.
Там покойно, небось, после игр нашей родины грешной,
где останутся бедность, любовь, дураки и дороги.
Поболтаем неспешно об Анне, о ямбе, о Боге
и о питерской хмари, когда-то почти безнадежной.

А пока Ваша тень растворяется в ливне полночном,
Я шепчу: "Погадай, погадай мне, цыганка:"

И мучительно медленно падает сбитая планка. 

* * *
			Вадиму Андрееву
Славить Господа мне не почину.
Все цветочки мои отцвели.
Я - лишь прах, я замерзшая глина
истощенной латгальской земли.
Отстегнул кой-какие поблажки
мне на время небесный общак.
Я шатаюсь от первой затяжки
натощак, натощак, натощак.
Жили, верили, врали, винились:
Наши дети отцов переврут.
Все пути мои переменились,
лишь у "двойки" всё тот же маршрут,
в головах наших та же баланда,
ту же почту несет почтальон:
Ласки женские пахнут лавандой.
Так же пахнет дешевый лосьон.

* * *
Дотла пьяна и разворована,
кружит, кружит в безумной пляске
действительность - загримирована 
по-клоунски или по-блядски.

В кабак съезжаются подельники:
пора над прахом править тризну.
Окрасив кровью понедельники,
привычно празднует отчизна:

ГЕННАДИЙ КОНОНОВ. Родился в 1959 году в городе Пыталово Псковской области. После окончания филфака Псковского пединститута где только не переработал по городам и весям. Одно из последних мест продолжения "педагогической поэмы" - школа глухонемых детей в Пыталово. Тогда же приключилась полууголовная история, когда родитель-милиционер ходил по пятам учителя Кононова, обвиняя в гибели ребенка и грозясь упечь за решетку. И пусть вины Кононова в том не было, но, по его реплике, после этого случая он стал "более осторожен". Два-три робких промелька в центральной прессе - словно подтверждение сказанного. В последнее время жизнь Кононова складывается так, что о стихах он почти не думает, хотя писать их не прекращает. "Как педагог я куда популярнее, чем поэт. Такое, наверное, часто случается после сорока. Всё б хорошо, да бедность проклятая. Впрочем, я люблю работать бесплатно".