КОНЕЦ ВЕКА
(фрагменты из неправильной поэмы)
4.
РЕМИНИСЦЕНЦИЯ:
У Покровских ворот
На гостином дворе
Раздавал сукин кот
Леденцы детворе.
В пышном вороте - нос,
Под усами - оскал.
Целовал их взасос,
Мял и слюни пускал.
На щеках у ребят
От такого добра
То слезинки горят,
То ворсинки бобра.
Наверху, в нумерах
Черти топят котел.
Он, забывши про страх,
Пацанёнка привёл.
Скинул шубу, пиджак:
«Раздевайся, жара...»
Может, было не так,
Может, смолкнуть пора.
Грязь, похабщина, вонь
На российской душе.
Чтоб не пахло, не тронь,
Да встряхнули уже.
Вышел утром: «Ямщик!
На Казанский вокзал!»
Сел, поднял воротник
И усы облизал.
Задремал, а когда
Шею сжала возжа,
«Бей, - услышал, - жида!»
И забился, визжа.
Сразу после того
Большевистский патруль
Душегубам его
Вляпал несколько пуль.
Ну а где-то в обед
Всех бойцов патруля
Реввоенный Совет
Опустил до нуля.
Так и жили с тех пор,
Так и мёрли стремглав,
Кто не пойман, тот вор,
А кто вор, тот и прав.
Тошноту отрыгну,
Процежу между губ:
«В жопу выеб страну
Обесчещенный труп.
По заветам отцов
Да гори всё огнём!
До сих пор мертвецов
Скопом в жопу ебём!»
5.
Когда прыщавыми юнцами
Мы познавали стыдный зуд,
И тайно мерились концами,
Ещё не понимая сами,
Куда они нас занесут,
Уже приоткрывала дебри
Природа знаков янь и инь,
Но в ходе хаотичной ебли
Одуревали мы и крепли
Вполне бессмысленно. Прикинь!
Я как патологоанатом,
Теперь уж ко всему привык,
Изыски Эроса? Куда там!
Мы - блядуны, и мат с прихватом -
Наш государственный язык.
Не за лесами да морями,
По колее родных небес,
Идёт-бредёт в стыде и сраме
Страна с раздутыми ноздрями
И с яйцами наперевес.
6.
Мне изредка казалось, что наказан
Я лишь за то, что искренен и чист,
И тайный в одиночестве оргазм
Осудит наблюдательный чекист.
Зажжёт ночник, закурит папиросу
И спросит, по-отечески ворча,
Какого хрена я дрочу без спроса
И пью без разрешения врача?
На самом деле молодость бурлила,
И я вдыхал заветный крепдешин,
Покуда март размешивал белила,
Либидо вылетало из-под шин.
Смешно сказать, я поздно стал мужчиной
При всём моём разврате в голове,
И, вероятно, этому причиной
Одна лишь мысль. А, может быть, и две.
Когда темно и сыро под верандой,
И коврик для сомнительных утех
Расстелен для тебя растленной бандой,
Не верится в немедленный успех.
К тому же школьницы, лежащие со мною
Во всю длину своих астральных тел,
Вдруг, заслонялись от всего стеною,
Когда я их в реальности хотел.
Как майским днём черёмуха душиста!
Как бел передник и напыщен бант!
Я прохожу с ухмылкой фетишиста,
Поэт, задира, бабник, дуэлянт,
Вдоль Ваших губ, закрашенных помадой,
Вдоль сладких складок платья на спине
С начальницей тупой и толстозадой,
Довольной этим праздником вполне.
И мысль одна мою тревожит душу.
А, может, две. Они лежат крестом.
Я Вас люблю. Так и скажите мужу.
А я жене поведаю о том.
7.
РЕМИНИСЦЕНЦИЯ:
Ах, что за стол! Селёдочный паштет,
Мочёный виноград, грибки, судак по-польски,
И запотевший штоф так выглядят геройски,
Как будто нет войны и смерти тоже нет.
Играет граммофон, и слышно за версту,
Как жизнь идёт внахлёст, не в такт и ткёт бестактность,
Как будто за окном, заклеенным крест-накрест,
Зенитка не видна на Каменном мосту,
И Кремль, маскхалат заткнувши за подол,
Не воет от тоски басами Левитана,
Отец родной, взгляни, как он взволнован странно,
Тот старый генерал, шепнувший: «Что за стол!».
Он прибыл в серый дом у плит Москва-реки,
Не встреченный никем и скинул портупею,
И долго руки мыл, и все вздыхал: «Тупею!
Умыть бы руки мне, да видно не с руки».
И дергалась щека. Он вспоминал акцент
И грязные слова правительственной связи:
«Ныкто тэбя не гнал женытся на заразе!
Развратнык, старий хрэн, измэннык, ымпотэнт!»
«Настастьюшка, прости, не доглядел, устал,
Морозы, кровь и враг почти перед порогом,
Кто ж знал, что этот гад в тебя упрется рогом?» -
И в зеркало взглянув, заплакал генерал.
Потом уж адъютант состряпает обед,
И будет телефон молчать, как на допросе
Молчал он сам тогда, когда был на износе,
Но на жену свою не подписал навет.
Рассвет морозный пар гоняет над Москвой,
Он встал и закурил, поставил «Риориту»:
«Всегда я не любил твою шальную свиту!
Но так любил тебя, твой голос, гонор твой!
Как Он хотел наставить мне рога!
Так вот он - выбор, полная свобода:
Я - или просто муж, но муж врага народа
Или рогатый муж любовницы врага!»
В последний раз он пригубил бокал,
Смахнул слезу, тарелку пододвинул
И как-то страшно голову закинул,
И зажевал сквозь бешенный оскал.
Что ж, генерал, трапезничай, пока
Не станет день невыносимо серым,
И выстрел, вдруг совпавший с артобстрелом,
Нетронутым оставит судака.
9.
Серый Дом чернеет на набережной
И торчит словно хрен на блюде,
Забубенный, безбожный, набожный,
Просто вылитый - Чудо-Юде.
Но бояться его чего нам?
Он же наш властелин вестимо!
С головой во шлеме злачёном
И с хвостами серного дыма.
Над церквами - козыри трефы,
Под камнями - козыри черви,
На грудях у него - барельефы,
Сгинувших в его чреве.
Только там же опять - всё те же,
Всё черней и черней месса,
Вспоминают святых все реже,
Поминают всё чаще беса.
Только ломят столы яства,
И они на всех нас - срали,
Это даже уже не блядство
Это просто конец морали.
Просочилась кровь в казематы,
От мочи весь подъезд в коме.
Мы в одном лишь все виноваты,
Что хотели жить в этом Доме.
10.
РЕМИНИСЦЕНЦИЯ:
На Охотном на ряду
Депутата я найду,
Хвать его за жопу, глядь,
То не депутат, а блядь!
Говорят, у Примакова
Хрен изогнут, как подкова.
Говорят, у Маслюкова
Вовсе нету никакого!
Я скажу вам без прикрас,
Что значит «член правительства».
Это тот, которым нас
Ебут по месту жительства,
Что ни ночь, я на меже,
А на мне - мой Петенька.
Заебалась я уже
От такого петтинга!
Что-то рубль мой упал,
Намечается обвал.
Эх, пойду пописию,
Пережду эмиссию!
А тебе не хило ли
Пострадать, как Хиллари?
Я, как Клинтон охаю,
А тебе всё по хую!
Говорят, что Клинтон Бил
Лишь одну употребил.
То ли дело, наш амбал
Всю страну переебал!
Оп-па! Оп-па!
Глубока ли жопа?
Ох, как, братцы глубока,
Глубже не было пока!
12.
Принцесса с мертвенным лицом
Юго-восточного оскала
Сначала пела, а потом
Меня до смерти заласкала.
Как превентивен был массаж
Мне ею сделанный с налета!
Я смят и скручен был. Она ж
Не добрала, видать, чего-то.
Под своенравный тамбурин
Легла в постель гермафродита,
И я оставлен был один,
И вся любовь была забыта.
Я б не нашёл достойных слов,
Не смог бы жить без выебонов,
Когда б не пиршество полов
И не разнузданность гормонов.
Уж нету сил бежать отсель,
От этих грязных грешных танцев,
Смешала блядская купель
Младенцев, юношей и старцев.
Ведя их в стойло под уздцы,
Каким-то пойлом накачала,
Перемешала им концы,
Перезапутала начала.
Мне кое-кто соврать не даст,
Но в чём конкретная подлянка:
Кто мясо ест, тот педераст,
А кто не ест, тот лесбиянка.
И почему народы злы?
Руль власти, бизнеса ветрилы
Захапали одни козлы,
А по-научному - педрилы.
А в шоу-пизднесе? Так ведь,
Воще не избежать вопроса:
Попробуй станцевать и спеть
И раскрутиться без отсоса.
И так везде, куда не плюнь,
Куда не кинь случайно палку.
Жена моя, я стал, как лунь,
Пройдя подобную закалку.
И вот, что думаю - пока
Ты спишь со мной без отвращенья,
Я буду в роли мужика
За нас двоих вершить отмщенье.
Прости за грязные носки,
Небритость щёк и запах пота,
За мат и грубость по-мужски,
За то, что стукну я кого-то,
Под утро заявлюсь домой,
Слегка поддатый и помятый,
И подкрепляя имидж свой
Удачно найденной цитатой.
Держитесь все, кто правит бал,
Великосветские калеки,
Я вас конкретно наебал
Тем, что прощён женой навеки!
* * *
Ну урезоньте, урезоньте:
«Мол, слишком грубо, невпопад».
А я гляжу: на горизонте
Набряк декабрьский снегопад,
И небо повалил на спину,
И солнце сжал со всех сторон,
Как будто в жаркую вагину
Вмял окровавленный тампон.
И в этой стылой круговерти,
В утробе матери-отца,
Есть переход от жизни к смерти,
Союз начала и конца,
В котором - новые начала,
И снег, спешащий кувырком...
Эякуляция крепчала,
Осеменяя все кругом.
Зачни же, милая столица,
И ты, страна, дай только знак!
Я, как пацан, готов влюбиться.
Прости мне, если что не так.
Конечно, я не Нострадамус
И не увижу все сполна,
Но так намаюсь, настрадаюсь
Из-за какого-то говна,
Что вдруг пойму - не токмо ради
Сластолюбивого греха
Зудит и спереди и сзади
У жаренного петуха,
Который топчет то и дело
Россию-матушку мою,
А все затем, чтобы созрела
Душа у века на краю,
Чтоб вызрел плод - дитя печали -
Средь голых рощ и сжатых нив
Чтоб мы самих себя зачали,
Себя собой осеменив.
Мети, метель на всю округу,
Да, мы такие, без прикрас!
Преподнесём себя друг другу,
Как в первый и в последний раз,
Чтобы не стал изгой, калека,
Певец тернового венца,
Конец дряхлеющего века
Началом нашего конца!
08 января 1999 года
НЕПРАВИЛЬНАЯ ПОЭМА ИВАНА КОНОНОВА
Я читал «Конец Века» Ивана Кононова и чувствовал связь времен 1949-1999 годов. Поэма, как бумеранг, запущенный из дня сегодняшнего, вернула мне память о том времени, когда трое моих друзей и я сидели в «подвале» и писали песни. Люди моего поколения ещё помнят некоторые из них: «Я бил его в белые груди», «Лев Николаич Толстой», «Входит Гамлет с пистолетом»…
Кононов продолжил традицию неофициальной уличной поэзии по-своему, оригинально, сильно и независимо. Он даже прошёлся по аналогичным классикам. И не важно знал он наши песни или не знал, важно, что сам этот жанр всё ещё жив со времён Баркова и «Юнкерских» поэм Лермонтова.
Живёт и сегодня, доказывая, что никакие декреты и никакие запреты не могут отменить поэзию и секс.
Есть, правда, координальная разница между текстом «Конца века» и текстами наших песен середины того же века. Стихи Кононова принадлежат годам, дням и часам времени, когда… «век в истоме кончал соитие своё…» В наши же сороковые-пятидесятые государственная идеологическая пирамида культуры состояла из имён манекенов. Среди манекенов мы – живые – были изгоями.
В то время в «кругу живых» присутствовала атмосфера полного неприятия незыблемых авторитетов, поддерживавших своими каменными плечами усатый культ Сталина. Искусственные, умерщвлённые гении подменили Толстого и Шекспира. Болдер, Франсуа Вийон, даже отдельные произведения канонизированного Пушкина поэзией не считались. Как не считалась ею лагерная и уличная песня и жанр свободного народного фольклора. И мы – молодые живые изгои – высмеивали номенклатурную звериную серьёзность. Издревле известна традиция слияния официальной формы и неофициального содержания: карнавальные маски, монашеские антилитургии… В древние времена это не называлось соц-артом. Мы просто искренне веселились. Мы не чувствовали своей причастности к официально происходящему. Наша независимая студенческая молодость высмеивала профессорскую рабскую синильность. Диссидентами мы не были, хотя и понимали, что по головке нас за такую «поэзию» не погладят, вот и конспирировали свою к ней причастность.
Сегодня Иван Кононов печатает «Конец века» под своим именем, не боясь сказать:
Мы – блядуны, и мат с прихватом – Наш государственный язык…
Его слово издевается над пошлой псевдоромантической риторикой, дразнит, душит и шокирует. Казалось бы, какое авторское счастье из нашего вчера! Но нет в его голосе того буйного веселья, которое владело нами в подвалах «Катакомбной культуры». Мы то чувствовали себя в стороне от ответственности за происходящее во времена диктатуры. Он же «с бесом соседствует смело, с ангелом несколько трусит». И, несмотря на сарказм, сквозит здесь страдание. Это стихи сопричастности и ответственности, поэтому они трагичны и нервны, иногда до крика безнадежности. У Ивана на лице не осталось наивного румянца шестидесятых. Он сам о себе говорит: «Я как патологоанатом теперь уж ко всему привык».
Поколение Кононова – это поколение моих детей. Вместе с нами они переживали наши беды, наши невзгоды, нашу судьбу. Это поколение проживает жизнь с чувством вины за наше прошлое, ставшее теперь и их прошлым, за своё настоящее и будущее. Романтизм тираний и демократий отменен:
… Не за лесами да морями, По колее родных небес, Идёт-бредёт в стыде и сраме Страна с раздутыми ноздрями И с яйцами наперевес.
Поэт в «Конце века» в стороне не стоит, а топает вместе со всеми в самой гуще и виновен – сопричастен, как и все мы. Время и жизнь – Андрогены своей собственной эпохи. Мужество видеть ужас реальной жизни делает мат поэзией, а поэзию средством:
Чтоб вызрел плод – дитя печали – Средь голых рощ и сжатых нив, Чтоб мы самих себя зачали Себя собой осеменив.
Иван Кононов «Концом века» берёт на себя бремя ответственности. Бремя свободы.
Эрнст Неизвестный.
Картинки Ивана Кононова
