Мне даже лень перекреститься
НОЧЬ В МОСКВЕ С. Кузнечихину До Тверской прогулялся с Арбата - и пошел ночевать на вокзал. - Что-то русского тут маловато! - сокрушенно соседу сказал. А сосед, свои ноги босые прохлаждая, сронил заодно: - Так Москва - это ж разве Россия? Тут Россией не пахнет давно! Здешний житель - не то чтобы барин, но уже от иных корневищ. Тут не русский живет, не татарин, не якут, не еврей, а - москвич. Всё у них по особым законам: свой устав, свой обычай, свой лад. Так что с нашенским рылом суконным к ним в калашный не сунешься ряд. Уж не знаю, кто ладил и стряпал, а такие, браток, пироги!.. - Так сказал - и под голову спрятал, аккуратно свернув, сапоги. И, на лавке мостясь, из-под кепки пробурчал: - Не трясли до утра б: И - пошел заворачивать крепкий костромской или пензенский храп. ВЫБОРГ К забору голову склоня, Задрав подол движеньем смелым, Кормила девушка меня Своим чуть недозрелым телом. В неверном свете фонарей Я помню улицы молчанье, Упругих ягодиц качанье, Ее ритмичное мычанье, Потом внезапное рычанье И хриплый стон: "Скорей: Скорей:" А ветер гладит по спине, И чувства так остры и зыбки. И, точно пальцы, шею мне Щекочут ленты бескозырки. И вот уже доспевший пыл Приносит взрыв издалека мне: Ах, Выборг! Я не позабыл Твой строгий мир воды и камня, Где в годы ранние свои Я постигал в минуты счастья Науку - если не любви, То бурной и короткой страсти. Мне греют сердце до сих пор Парк "Монрепо", сетевязалка, Слепая ночь, глухой забор И бескорыстная давалка. РЫНОЧНЫЙ РОМАНС В павильоне Балтийского рынка Вы в ряду торговали мясном. И прозрачная ваша косынка Опалила мне сердце огнем. Как юнец, я таращился в шоке На кораллы волнующих уст, На тугие, молочные щеки И на пышный, возвышенный бюст. И, прикинув наличную кассу, Как лунатик пройдя по рядам, Я спросил вас: "Почем ваше мясо?" И услышал: "По сорок отдам:" Моего ожидая решенья, Вы держали кусок на весах. И дурманный туман искушенья В ваших серых клубился глазах: Я шагал от Балтийского рынка Душным вечером летнего дня. И прозрачная ваша косынка Всё светилась в душе у меня. Я смотрел, как народные массы Мельтешат, торопясь по домам, И грустил, что приличное мясо Мне теперь уже не по зубам. НЕБЕСНЫЙ ПОЦЕЛУЙ Шедевры пишутся шутя. Короткий вздох, разбег недолгий - И вот вам дивное дитя, И мир заходится в восторге. Шедевры пишутся легко, Без мук, потений и пыхтений. Тряхнул башкой, махнул рукой - И ты уже бессмертный гений. Шедевры пишут на бегу: В столичной буче очумелой, В бою, С косою на лугу И за минуту до расстрела. Шедевры пишут черт-те как: И на песке, И на дискете, И жженой спичкой на клочках, И свежей кровью на манжете: Не лез из кожи, Пуп не рвал, Не изводил годами стружку - А просто Бог поцеловал Тебя, везунчика, В макушку. ПУТЬ Как стриж в купели высоты Стих кувыркался разудалый. В нем столько было красоты!.. А горькой правды не хватало. Потом судьба была щедра На пыль, сугробы да болота. Поизносилась позолота, Поистрепалась мишура. Теперь, тяжелый, непарадный, Бредет он поступью вола. В нем столько горечи и правды: Вот только красота ушла. РОЖДЕСТВО Вот и дожили до снега: Что ж, ругая времена, Ты несмазанной телегой Расскрипелся, старина? Все-де - гады, Всё-де - худо, Всюду - черная дыра: Глянь-ка лучше, что за чудо Эта зимняя пора! Плюнь на годы и хворобы, Вспомни прежние пиры. Полюбуйся, как сугробы Приукрасили дворы. Как гуляет по баракам Разудалый визг "попсы". Как пылают алым маком Запьянцовские носы. И какие нынче розы Вырисовывают вдруг Наши волжские морозы На щеках у молодух: Солнце светит, Пляшет ветер, Чуть поскрипывает наст: Вот и мы с тобой на свете Поскрипим еще, Бог даст! * * * Пускай не всё, но многое свершив, Стерпясь или слюбясь с привычным делом, Ты все ж не умирай, покуда жив, Пока душа еще совместна с телом. Не торопись замаливать грехи И лобызать бичующие плети, Пока родятся фуги и стихи, Как поздние и дорогие дети. Хватает им и силы, и огня. А нет - со старика и взятки гладки!.. И все ж, судьба, Не подгоняй меня: Остатки - сладки. ЛАУРЕАТ В шумных залах и в чинных гостиных, средь богатых и властных зануд - каково тебе в тех палестинах, где тебя не читают, но чтут? Окунувшись охотно и споро в несусветную ту чехарду, навострился ль вести разговоры как с горячей картошкой во рту? Ты для жителей здешнего рая - воплощение сбывшихся грёз: А не тошно ли жить, презирая ту страну, где родился и рос? Не досадно ль, отринув истоки, в безмятежном своем далеке сочинять гениальные строки на проклятом родном языке?.. ОСОБЕННАЯ СТАТЬ Русак и рожей, и нутром, Я не приучен суетиться. Покуда не шарахнет гром, Мне даже лень перекреститься, Кто в мудрецы, кто в силачи, Кто метит в "золотые руки" - А я зеваю на печи, Наяривая пуп от скуки: Но только жареный петух Мне в темя беспардонно клюнет - Как закипит мой гордый дух И на покой со смаком плюнет. И я встряхну свою страну, Околочу соседям груши, В пустыню реки заверну И горы рудные порушу. И нагоню на немца страх, И, калькуляторы срывая, Не озабочусь второпях, Куда там вывезет кривая:. А там, глядишь, уже опять Лежу, почесывая:шею: "Умом Россию не понять:", - В который раз вздохнет Европа. Добро сочтет и приберет, Достанет заваль из заначки И сунет в мой бездонный рот Пакет гуманитарной жвачки.
БОРИС КОСЕНКОВ. Родился в 1934 году в Винницкой области. Отставной офицер. Бедокуристый, если приглядеться к строчкам: "Мне греют сердце до сих пор парк "Монрепо", сетевязалка, слепая ночь, глухой забор и бескорыстная давалка". Косенков начинал морпехом, затем перешел в зенитчики, а закончил службу в железнодорожных войсках. По причине частой смены дислокаций нигде не успевал укорениться как поэт. Как-то прибыл в Одессу и забрел в тамошний Союз писателей почитать стихи. Одесситы горячо поаплодировали, но, узнав, что сей "поручик Лермонтов" - из Николаева, резонно заметили: "Это две большие разницы!" По той же причине не смог поступить в Литинститут, хотя прошел творческий конкурс. Строевым офицерам запрещалось учиться в гражданских вузах. Только демобилизовавшись, сумел выпустить в Самаре две книжки, одна из которых называлась "Этот праздничный миг бытия".
