На этом пиру не участники
* * * Через минное поле под кислотным дождем я ползу из запоя изнурен, изможден, перемолот и выжат: Через мины в грозу, без желания выжить извиваюсь, ползу, провонявший от страха и от пота - слепой, через мины - на плаху или в новый запой. Сам себе ненавистен, ненавистен жене. Никаких новых истин не нашедший в вине, - повторенье тупое перепутанных дней: Только минное поле с каждым разом длинней. ТОСТ-1984 В шашлычной волк в овечьей шкуре Подаст нам шавку на шампуре Из ранних стихов Ну что же, мой друг, мы привычные, пускай не по нраву шашлычная, но, коли пришли, посидим. На этом пиру не участники, а все же возьмем собачатинки, поморщимся, но ведь съедим. И чтобы не влипнуть в историю, набулькаем тихо под столиком. Напиток наш горек и прост. За наши успехи неважные содвинем бокалы бумажные и шепотом скажем наш тост. УСТАЛАЯ ДУША А с нею - по -хорошему, над нею - чуть дыша. Принцесса на горошине - усталая душа. Все угодить стараются, все няньки сбились с ног. Дрожит и озирается израненный комок. Любую цацку сделают, лишь только пожелай, ну а она, несмелая, пуста и тяжела. Затравленность звериная жестока и жалка, и пусть гора перинная почти до потолка. Улечься не отважится, и мнится ей одно: а вдруг не пух окажется, а стекловолокно? Слепа и перепугана Шарахается прочь туда, где перепутана с дождем глухая ночь. * * * Душа алкает позитива. Душа мудра. И все же вонь презерватива во рту с утра. Вчерашний день, точнее вечер, ушел во тьму. И нечем оправдаться, нечем и ни к чему. ПРОДОЛЖЕНИЕ РОДА Палачи, работая ночами, все-таки находят между дел время, чтобы самки их зачали, чтобы древний клан не оскудел. Лишь бы только самка пахла пряно, а палачье семя хоть куда, выживет, пробьется, несмотря на вредные условия труда. Он ведь не какой-нибудь алхимик, в нем мужик остался мужиком, значит, быть наследникам лихими от избытка крови с молоком. * * * Были любы губы Любы, Любы волосы и голос. Оглянулся, жизнь на убыль. Глупый глобус, гнутый полоз, - Оттого дороги кривы, выправить напрасно силюсь. Думал, лошади игривы, оказалось, что взбесились. Понесли куда попало: Певчий ветер полон пыли. Что упало, то пропало: Только губы любы были. ОКРАИНА Окраина. Козий горох. Подорожники. А все-таки город (над почтою - шпиль), но вот нападение шустрого дождика, и в грязь превратилась пушистая пыль. По ставням веселою дробью ударило, и дождик затих, а затем на реке пристал катерок и отправился далее. К домам подошел человек налегке. Вдоль черного ряда штакетника мокрого, мостками, промытыми до белизны, он медленно шел, наблюдая за окнами, сутулясь от свежести и тишины. Вдруг пес шелудивый, а может, некормленый, лениво затявкал на стук каблуков, и в лужу с поспешностью, слишком покорною, спустился он с чистых, но гулких мостков. Потом замолчало животное глупое, утешась нехитрою властью своей, а грязь под ногами вздыхала и хлюпала, и редкие ветви слетали с ветвей. У дома с тремя молодыми березками он встал и, прокашлявшись, вытер усы, потом закурил и, светя папироскою, приподнял рукав и взглянул на часы. И, вымыв ботинки с носками облезлыми, чтоб в дверь не стучать, он вошел со двора: Потом два сердечка, что в ставнях прорезаны, зажглись и не гасли уже до утра. * * * Палаточный, костёрный граф, Что не пропил, то утонуло, Не растеряв, так проиграв: И все равно туда тянуло, Где даже тело сквозь белье Предупреждающе кричало, Что в нежном имени ее Царит разбойничье начало. Татьяна! Тать! В глухой ночи, Где длится с жизнью наша ссора, Как подобрала ты ключи К моим заржавленным засовам? Зачем заклиненную дверь Безжалостно срывала с петель? Ну ворвалась: И что теперь - Увидела золу и пепел. Красивая! Навеселе: И я с улыбочкою жалкой Тянусь к слежавшейся золе Рукой с дрожащей зажигалкой. * * * В углах шуршали ахи, охи. Не звал. Незваною пришла: узнав - мои делишки плохи, поняв - плохи мои дела. Пришла и, в узел на затылке, свои капризные собрав, отмыла пол, сдала бутылки, потом осталась до утра. С наивность жестоко-детской, не опасаясь разозлить. Наутро выставила с треском пришедшего опохмелить. И ведь осмелилась, сумела, то деспотична, то жалка, в давно оставленное дело втащила горе-мужика. Была и матерью и нянькой, сестрой, работницей, женой, с какой-то силой непонятной за всех отмучилась со мной. И, сделав вид, что разлюбила, уже в удачливой поре другой задаром уступила, и не напомнив о добре. ОСЕННИЕ СТИХИ Полыхают среди стола, пусть с базара, а не из сада, помидоры с гостев кулак, а кулак у гостя - что надо. Ветер чуть дребезжит стеклом, и в неясной для гостя муке кружат, мечутся над столом суетливой хозяйки руки. * * * Ораторство бесполезное, Дежурный набор идиом - По обуху, а не по лезвию, Как мнилось когда-то, идем. И, если точнее, лишь топчемся, Толкуя движенье планет: А лезвие точится, Точится, Хотим мы того или нет. РУССКАЯ ТОСКА Эдуарду Русакову Под вечер всё себе простил, А утром снова загрустил И, невзирая на усталость, Приставил пистолет к виску И выстрелил в свою тоску... Себя убил. Тоска осталась.
СЕРГЕЙ КУЗНЕЧИХИН. Родился в 1946 году в поселке Космынино Костромской области. "Четвертый, поздний и, наверное, лишний ребенок в семье. Если бы не война и не четырехлетняя разлука родителей, меня бы, скорее всего, не существовало. В некотором роде я - продукт столкновения двух диктаторов. Ничего путного из этого получиться не могло:". Вырос в центре России: Костромская, Ярославская и Тверская области, но любимые места и любимые реки - на Востоке. В 69-м году, после окончания Калининского политехнического института, распределился в город Свирск Иркутской области. Делал аккумуляторы. Затем перебрался в Красноярск - слагать стихи и ловить тайменей. Прозу начал писать после женитьбы - в 30 лет. При поддержке старого товарища издал что-то вроде избранного - тиражом в 300 экземпляров. Называется "Неприкаянность".
