Р. Мамонтов
Книга «Фоторамка на забытой стене»
Тираж – 1 000 экз.
Москва, издательство «Вест-Консалтинг»,
2011 год.

ВЗОЙТИ НА ХОЛМ

… новелла, венчающая «Фоторамку на забытой стене», называется «Идти, идти, идти…» И вот здесь, в этой новелле, когда автор начинает выражать невыразимое, когда, как в собственном его стихотворении, «Птицы просто летят сквозь любовь и тоску», он достигает классических высот: «Выйди на холм, и увидишь полземли, услышишь ещё не родившиеся песни, глотнёшь свежего ветра и будешь долго-долго смотреть вдаль, туда, где ночь высыпает из мешка звёзды; туда, откуда, если раздвинуть напластования времён, летят половецкие стрелы, насквозь дырявя сдавленные кольчугой лёгкие; туда, где наперебой трещат сороки и шумят неосквернённые леса». Откуда истоки этого взгляда? Не из «Слова» ли «о полку Игореве»? «О, Русь! Уже ты за холмом».

Не всякий в России писатель «выходит на холм». Иные, спрятавшиеся под сенью литературных премий и коммерческих тиражей и даже те, кто вроде бы не отклоняется от собственного предназначения и неуклонно шествует от книги к книге, так и не встречают на своём пути чаемых или нечаянных холмов. Но тем, кто встречает и особенно тем, кто на эти холмы восходит, отворяется даль и ширь, и мудрость народного мироощущения, прорастающего чудесным зрением, какое было даровано Роману Мамонтову: «Мужик у трактора отбрасывает в сторону шестерню, недовольно смотрит туда, где пристал катер, и хриплым голосом обращается к соседу: «Смотри-ка, за холм двинули! А год-то, Семёныч, не грибной. Совсем не грибной». Тот на мгновение прикрывает глаза, и устало произносит: «Может, оно и к лучшему… Подай-ка мне зубило»…

Юрий Беликов

ИДТИ, ИДТИ, ИДТИ…

Величественный вид реки с холма. Моросит. Слякоть. В такую погоду редкие деревья вдоль изъезженной дороги особенно одиноки, и отсыревшие поленницы дров у полуразрушенных бревенчатых домов оккупированы воронами. Разбитая и покорёженная сельхозтехника прорастает из поникших густых трав и чем-то напоминает поле боя. Тревожный гудок парома догоняет мотоциклиста у колодца. На берегу, высунув язык, дремлет рыжая собака, над ней, раздавшаяся вширь ива стряхивает с ветвей капли уползающего на восток дождя. Влага пробирает до костей. Волна неторопливо набегает на отмель, на миг застывает, и, тихо ухнув, растворяется в холодном тумане.

Золотые купола, резные окна, строгие кресты – это церковь на холме, усеянном старыми могилами. Высокая трава, как редкий частокол памяти, охраняет надгробные камни и плиты с давно истёршимися именами, датами и надписями. Справа от церкви - добротно срубленные дома, надворные постройки, разгуливающие гуси. Поодаль - несколько стогов сена, перетянутых бечёвкой. Два мужика в промасленной одежде возятся у колёсного трактора, перебрасываясь короткими фразами; то и дело поглядывают на небо, каждый раз сплёвывая под ноги. Неподалёку от них, на скамейке, покачивая ногами, сидит маленькая девочка: длинные волосы убраны под белый платок, рукава плаща закатаны по локоть, а на коленях кемарит чёрный кот. Девочка что-то нежно и тихо напевает, покачивая кота... Выйди на холм, и увидишь полземли, услышишь ещё не родившиеся песни, глотнёшь свежего ветра и будешь долго-долго смотреть вдаль, туда, где ночь высыпает из мешка звёзды; туда, откуда, если раздвинуть напластования времён, летят половецкие стрелы, насквозь дырявя сдавленные кольчугой лёгкие; туда, где наперебой трещат сороки и шумят неосквернённые леса. Как молния отрезвляет небо, так и взгляд высвечивает пространство, запоминает крик. Утолить бы жажду, забыть хоть на миг о веке своём.

По дороге идут старухи. Дорога жмётся к обрыву, шикает под ногами галькой. Старые платья, холодные губы, крупные морщины и по-детски светлые глаза. Сгорбленные старухи - бывшие матери и невесты, жёны и любовницы, куда улетели ваши лучшие годы? какие песни вы забыли? какие сказки не дослушали? Идёте, идёте, опираясь на свою жизнь, нагруженные котомками, сумками и авоськами; простуженные станциями, улицами, городами; согретые пеплом былого счастья. Откроется ли вам эта церковь на холме? Запылает ли новым светом алтарь? Какой ваш Бог – с бородой или без, седой, юный, добрый, мудрый, великий? Сидит ли он на облаке, смотрит ли с иконы или живёт прямо в сердце? Говорит ли он с вами, слушает, помогает? Жалеет ли он ваших детей, и помнят ли внуки о нём? Идёте, идёте, идёте, слабо заглатывая свежесть утренней влаги, задевая подолом колючую траву, прощая обиды. Подслеповатые глаза ищут полоску горизонта, впитывают краски и оттенки, безжалостно уходящего времени. Стисни губы до крови, странник! Остановись и прислушайся к тиканью часов, всемогущий хозяин жизни! Господи, прикрой тёплым светом дряблые ноги и руки, идущих старух, спаси девочку в белом платке и отпусти терпения двум нерадивым мужикам, трактор их всё равно заведётся, не в нём суть, отпусти им только терпения. Идти, идти, идти…

Одинокий звук сирены причалившего катера, всполошивший чаек. Несколько грибников, чавкая резиновыми сапогами по ракушечнику и гальке, выползают на мокрый берег. Самый высокий из них поднимает капюшон дождевика, разминает слежавшуюся папиросу и, не оглядываясь, шагает на дорогу. Мужик у трактора отбрасывает в сторону шестерню, недовольно смотрит туда, где пристал катер, и хриплым голосом обращается к соседу: «Смотри-ка, за холм двинули! А год-то, Семёныч, не грибной. Совсем не грибной». Тот на мгновение прикрывает глаза, и устало произносит: « Может, оно и к лучшему… Подай-ка мне зубило»…

Я докуриваю сигарету. Лёгкий ветерок раскатывает остатки пепла по земле. В такую пору ощущения обретают остроту, тело сливается с природой, становится причастным ко всему, впитывает каждый звук, даже шорох. С реки опять тянет влагой, ракушечником и отцветшими водорослями. Дрожь пробегает по позвоночнику. И не холод тому причиной, а спокойствие и равновесие осеннего мира. Сердце бьётся ровней, его почти не слышно. Я смотрю с холма и вижу остывшие поля, размазанные дороги и серые точки стогов. Как точно подметил поэт Сергей Нохрин: «В России всё готово для зимы». Да, природа готова, она подстёгивает и нас, прижимает ветер к редкой траве, лугам и склонам, и всюду слышится равномерное: «У-у-у-х-ш-ш… у-у-у-х-ш-ш… ».

Катер отходит от берега, за катером в дымке выхлопных газов вьются чайки, они дико кричат, и в этом отчаянном крике я слышу себя, своих друзей, и медленно повторяю: «Всё лучшее впереди».