|
ОГОНЬ ОПАЛЯЕТ ЛИЦО
УРАЛ
Между дряхлых холмов перегоны.
Сдвиги, свихи суставов земных.
Малахитовые фараоны
спят, очей не смыкая своих.
Реки, словно широкие жесты
размыканья пространства – гляди.
И мосты, как трагедий сюжеты –
отгремят, и опять впереди.
Ты – хорош! Нелюдимый, дремучий –
плотовщик, солевар и грабарь.
И до самых бровей нахлобучен
облаков твоих серый кепарь.
Я сошёл, отряхнув от условной
пыли странствий шевро башмаков.
Тут знакомому я – незнакомый,
дальний свойственник полузаконный.
Кто таков? Много тут ездоков,
едоков без гроша, проходивших
ниоткуль из нигде, по статье;
песни певших, слова говоривших
о своём ли, чужом ли бытье.
Расставались мы не печалясь.
И теперь меня чёрт ли принес?
Поезд, к зябнущей станции чалясь,
изогнулся с приязнью, как пёс.
2005
РАЗЪЕЗД БЕЗЫМЯННЫЙ
Когда транзитный журавлиный клин
поводьями повозки поблазнится,
и ветер хлещет, как бухой возница,
отлоги обессиленных долин,—
вздохнёшь свободно — так вот опоздать
к ночному поезду на полустанке —
пускай беда, а больше благодать:
курить, мечтать, чифирь глотать из банки
внимая звукам пьяной перебранки
так хорошо, что впору зарыдать.
1987
БУКСЫ ГОРЯТ
Май истаивает. Ночами парят
поля. А поляны — как ряд зеркал.
И ночи светлы, словно женский взгляд,
подернутый дымкой слегка.
Вот ровный, туманный, из глубины
мощной октавой идёт по дуге
поезда шум с той стороны,
где Океан приливает к Тайге.
И кто-то там, где рождается шум,
в ночной светлоте запалил костерок —
рыбак иль чудак для бессонных дум;
или какой бродяга продрог...
А шум всё растет и дробится на стук,—
и тот превращается в мерный плеск.
И костерок стронулся вдруг —
и по дуге мчится, как бес!
По рельсам хлеща рваной струёй,
колеса обвив, брызжет огонь.
Буксы горят! Но незрячий покой
вагоны объял и лесной перегон.
А между тем тяжелая ось
пылает и стонет, словно больной
в тифозном бреду. И в ритме колёс —
поспешной морзянке встреч и разлук —
все явственней слышен чуждый, иной,
упорный и гибельный звук.
«Остановитесь!» Напрасно кричать.
Не пересилить грохот колёс.
Будет состав перегонами мчать
и сны беспробудных вагонов качать
в мерцанье весенних влюбчивых звёзд.
...На полке вагонной, как в люльке, спишь.
Что ж всё тревожней транзитные сны?
«Буксы горят!» — вдруг закричишь...
Лампы в вагоне тускло-красны —
вот и приснилось... Тревоги твои —
лишь отраженье весны и любви.
Так я себя всю ночь утешал
и реки считал по звонам мостов.
Глядел в потолок. Никому не мешал.
Ночами молчать — закон поездов.
1983
НОМЕРНЫЕ БАРАКИ
рассказ
В Новый год, господа и товарищи, не пожар был у нас, а пожарище.
Я, свидетель, составил для вас пусть сухой, но правдивый рассказ.
Был огонь громогласен и зрящ,
в наши лица глядящий, гудящий,
заурчал он все гуще и слаще,
аки пес, погрызающий хрящ.
Гоготало и лаяло пламя,
и, стрекая оконным стеклом,
дальше шло, словно стрелы на плане,
где обходом, а где – напролом.
На посаде козырными были
Первый, Третий, Четвертый барак,
где творились народные были
самых красочных свадеб и драк.
Тут водилось со щедрым излишком
бражки, песен, цветов на окне.
Не срок?а получавших, а вышку,
посчитай – выходило вдвойне.
Где играли гармошка да финка,
где творились совет да любовь,
засверкал, как фартовые фиксы,
с мелким треском палимых клопов,
царь-пожар, как Москва, высоченный,
встал до неба и тучи подпёр.
Всё берёшь ты, эфир забубенный,
что верстали отвес и топор.
Только что-то не слышно истерик
средь пожитков в узлах одеял.
И в сугробе обоссанном – телек
торжествующе линзой сиял.
Отражался, ширяясь и тычась,
как дикарь, весь тату и нагой,
не потеха «Columbia Pictures»,
без туфты настоящий огонь.
Между тем, рассветало. От власти
пятиокий пожаловал джип.
Мы – вздыхать: «Во, какие напасти»,
бабы – самое то же, навсхлип.
Усмехнулись – «Приёмка спектакля», –
две чиновные шляпы тишком.
«Помнишь, прежде в театре не так ли
нас морочил с тобой репертком?
«Что за черт!», Дай спрошу погорельца.–
Не комедия тут, а беда,
и к чему про спектакль господа,
если «буйство стихии» имеется? –
Он, гуляя глазами: «Ну, да.
Просто дяденька намекает
что случилось оно в аккурат,
как последний этаж замыкают
точки сварки, вон видишь – искрят.
Дом сдаётся, хороший на зависть.
Тут в пол-первого вдруг и случись.
Вот и странное им показалось.
Это жизнь, москвичок, это жизнь».
Он помялся и сызнова начал,
раз к беседе взыграл аппетит:
«Я куфайку солярой посмачил,
чтоб – пускай уж петух полетит.
Но – ни-ни. Коротнуло проводку
эх, с наветренной стороны.
Ты, писатель, займи нам на водку.
Я сейчас поищу стаканы».
Мы сгоняли и приняли: «Будем!».
Кержаки, однословый народ;
нам дивятся заезжие люди:
чмо, но их даже спирт не берёт.
Мрачны рожами, брали цидули
к расселению – как приговор.
Вякнул только единый: «А хули…»
И поныне молчок с этих пор.
Лишь глядела девчонка в лукошко,
где полдюжине сл?епых котят
по-сиротски мяукала кошка.
Я поймал её жалостный взгляд.
А вернулся к родимым пенатам –
всё чужое, бараков нема.
На панелях декор: «Мирный атом»,
серп и млат, от большого ума.
Д?омы новые стали не н?овы,
стали снова дома не новы.
Наш посёлок гляделся хреново,
он и ноне – увы и увы.
Силикатно-цементно-рабочий,
номерной, безымянный, ничей.
Ночь нагрянет – хоть выколи очи.
а наутро бригада хачей,
глянь, опять оплеухи раствора
накидала в раззявины швов.
И гортанные их разговоры
подвигают к понтам пацанов.
Редкий гость, я далече витаю,
чаю дива заморских стожар.
Но на сайт городка – забредаю:
не случился ли, часом, пожар.
2006
КОСТЁР
1.На излуке
Тьма – она вне причин и обид,
словно страх в зрачках у сверчка,
что в скиту запечном точит
время с тщанием часовщика.
Расширяющейся все-
ленной ночь над сверчком печным.
Над землёй – светляком в росе,
над змеиным зрачком в овсе
и далёким огнём речным.
Там рыбак у костра над рекой
или кто там? Когда – огонь,
тьма чернее округ. Но свет
к свету стремится, как друг и весть,
искрой – к Полярной звезде летит
и не умирает весь.
Беглый зэк в заимке не спит,
он на низкий уставился потолок,
где, как линза прицела, блестит
прозрачный от голода клоп.
«И это сигнал мне, и надо линять» –
думает опытный зэк.
До чего ж непролазна глубокая падь,
но до станции добирается человек.
Беглец свободу свою хранит –
и верит одной только ей.
Город линзой своих огней
тучи разглядывает. Пусть город манит,
миновать его – будет верней.
Там живёт та, что его предала, донесла.
Он согрет желаньем – убить.
Стала тьмой ему, а ведь жгучим огнем – была.
И тут не статья, а судьба.
Так случается. Вселенная, может быть,
так (по-чёрному) обогревает и освещает себя.
Жизнь и смерть – кто из них огонь, а кто – тьма,
ты разглядишь ли, зрачок ума?
Пошевелю угли костра.
Последние искры с первой звезде
улетают, как SOS, во тьму.
Речная излука ещё светла.
Стало тоскливо – не знаю сам, почему.
2. Сон беглеца
Клевещущим каплям и плещущим лицам
Не верю, как звери людям и миру.
Пусть будет мой сон неглубок, как могила
в полярной землице, большой и немилой.
Разыщут – очнусь и нащупаю нож.
А ты, дорогая, меня не тревожь.
Ведь спящий и снящийся – в дрёме одно,
как поле с туманом клубящимся, как
снега и трава, приговор и барак.
Тебе ль это надо в базаре чужом?
Придёшь – я пырну по ошибке ножом.
К пустынному полю аэроклуба
Лисе моей страсти прокинуться любо,
И в бублик штурвала когтями вонзиться.
А зоркие звёзды глядят, как чекисты:
откуда биплан, и куда он крадётся
во мраке, в рассветном обмане тумана.
И рокотом тает мотор за холмами
судьбы незаконной, попытки побега
звенит он, как морось по раннему снегу.
Как годы, внизу проплывает тайга,
слоится, хвоится.
Темнеют снега, тяжелеют ресницы
от стужи и ветра, по жилам струится
и в сердце стремится укрыться тепло.
Я вижу – сон, в лобовое стекло –
луна проплыла фонарём караулки.
Ах, жизнь! Ты сверкнула ножом в переулке,
я встретил тебя, проводил до общаги.
Красивой была – и сиренью в овраге
клонилась, цвела – я грабастал и лапал,
и мы засыпали.
Цвела-осыпалась. Сукном одеяла
утерла глаза, на разлуку рыдала.
И я не сдержал затаённые слёзы,
что быстро становятся коркой мороза.
Тянет мотор,
как служивый казах
голодную ноту.
Кончилось топливо в тощих боках
списанной птицы, но надо всего-то минуту полёта
до речки, уснувшей в глубоких снегах.
И он засмеялся, как понял: живой!
и кровью плевал на обломки.
Шатун безберложный в бездонной, острожной
губернии этой, где долгое солнце
сменяют большие потёмки.
Я настрою гитару под лирический лад.
зубы я починю,
золотыми сверкну:
я прощаю тебя – молодая была,
и не знала, что станет со мною.
Вольной волей своей я прощаю тебя,
и мы выпьем ещё и прощеньем своим
сердце я успокою.
Улыбался он вечности. И служивый казах
Наклонившись над телом, задумался грустно.
И команда притихшая тоже.
И никто не спросил – отчего, мол, в слезах твоя рожа?
Перед Зоной тайга помаленьку редела.
И подумал сержант: всё правильно сделал,
но, ёшь твою мать,
зачем надо было костёр зажигать?
2008
ПРОЩАНИЕ
Между тем как лицо потухало,
выразительней стала спина,
в чьей согбенности проступала
то ли жалоба, то ли вина.
Он, сутул, как монах или грузчик,
по просохшей тропинке идёт.
На стекло упадающий лучик
око мучает, радужку бьёт.
Жизнь себя саму забывает.
Закрываются створы, скрипя.
Окна дома гвоздьми забивают.
И ведут осторожно тебя.
?Как на пирсе корабль – прожитое.
Память грузит кули и тюки.
Бездна трюма – пространство такое,
где живучие крысы тоски.
Мель белеет, а дальше – синеет.
Тьма и ветер уходят за край.
Дело кончено – он разумеет,
и кричит улыбаясь: «Прощай».
2008
РОЖДЕСТВО
Когда секретные заводы
и номерные города
укроют тьма и хладъ, когда
гуляют окончанье года,
взгрустнув о беге дней слегка, -
тогда навалом с небосвода
идут великие снега.
Не засыпает разве норы
и дыры в угольных пластах.
Метёт метель об эту пору
в лесистых тутошних местах.
Заталкивает дым обратно
в печные трубы ветер – и
глядеть на пламя так приятно
в кругу сошедшейся семьи.
C исподу холод жаром пышет,
и сам он – жар наоборот.
Гоняет кровь и силой дышит,
багряным розаном цветёт.
Мы закупили всё, что надо
с запасом, стало быть, - помногу.
А помянул о снегопадах
я лишь для украшенья слога.
Печь протоплю, закрою вьюшку.
Мой утлый дом – он чисто рай.
И как в тюрьме хреново… лучше
об этом и не вспоминай.
2008
ДЕНЬГИ ВПЕРЁД
Цыганская повесть
Ай, у цыгана дочка больна.
Лекарь пощупал ¬ – точно, больна.
Ведьму позвал – испугалась она.
Шепчут ромалэ – сглаз, белена.
Ай, твоя старшая стала бледна!
Юная грудь каменеет, болит.
Катя себя обнимать не велит.
Катенька денег шибать не идёт,
русые косы свои не плетёт.
Волосом светлая – в бабку пошла:
воля цыганская чадо нашла
или украла – бабка была,
ой, на-на, ликом бела.
Да и отец не темен лицом,
век не ходил серьгой да кольцом,
шляпы, однако, снимать не привык.
Крепок рукой, ещё не старик.
Ребе в Одессах он деньги давал,
золота много монахам совал.
Свечи заказывал – в толщу руки.
Богу велел передать: «Помоги».
Екатерина тонкой свечой
тает и гаснет, укрыта парчой.
Пышных подушек жар истомил.
Милых подружек гомон немил.
Вот он пошёл в полуночный раздол,
В поле костёр искроглазый развёл,
бросив угрюмо: «Со мной не ходить.
Время пришло кое с кем говорить».
К небу, как волк, запрокинул кадык
и захрипел: «Ты могуч и велик.
Кто я? Я вор, и таков мой народ.
Но – я давал Тебе деньги вперед!»
Падают звёзды с небес на холмы.
Оцепенели волы, как волхвы.
Плёткой хлестнул он землю в сердцах.
Брызнули к небу искры и прах.
– Только красивые деньги давал.
Мятых лавэ я не брал у менял.
Слуги Твои принимали бакшиш.
Где же Ты сам? Почему Ты молчишь?
Слышал – Ты благ к простоте, нищете.
С вором висел на римском гвозде!
Знаю – меня искупленье не ждёт.
Но я давал Тебе деньги вперёд».
Злыми слезами слова погасил.
В табор вернулся, горилки спросил.
Пил до рассвета, думу гадал.
Утром все деньги народу раздал.
В полдень коней и повозки раздал.
Седла парням безлошадным раздал.
Золото в ярости всё раскидал.
И в пыль-дороге ковры раскатал.
Третьего дня в домовину легла
Катенька, л`юбая дочь, и была,
словно невеста, в гробу хороша,
так, что в куски разрывалась душа.
Вскорости табор ушёл и забыл.
Новую степь, как жену, раздобыл.
Стал близ могилы жить он один,
сам себе раб и господин.
Ходом светил возвратился когда
через три осени табор сюда,
весть разносили майдан и шинок –
странную быль среди здешних дорог:
где ни бахчи, ни отар, ни жилья,
видят ночами, подобьем копья,
пламя костра – подойдёшь: ни души.
Только два голоса слышно в тиши.
Спорят? Пожалуй. Но так, как прибой
горькой волной с побережной дугой.
Камень о камень – возглас, ответ.
Этому спору скончания нет.
А подойти разобрать хоть словцо –
только огонь опаляет лицо.
2006
|
|
