Проседь пошла роковая

			
ДВЕ БУКВЫ
Экспромт

Памятью душу раню,
Рвусь сквозь чащобу словес.
Детство. Апрельской ранью -
Изморось: Та, что на "эс".
Метя судьбой и карая,
В роще, смотрю, по лозе
Проседь пошла роковая -
Изморозь злая. На "зэ".

* * *
Сводило ноздри, дуло в пах.
Нам знак был
В наших райских кущах:

Забытый мартом впопыхах,
Кусок лыжни во мхах цветущих.

И мы от вещих тех следов
Всю жизнь, кругами, -
Стужам в лапы.
Черемуховых холодов
Озноб не лечат эскулапы.

РАЗГОВОР С РУЧНЫМ СНЕГИРЕМ СЕМЕНОМ
ПОУТРУ, ПРИ СВЕЖЕЙ ПОРОШЕ

Рассвет в снега кровей напустит бычьих.
Чего ему не спиться, снегирю?
Я здесь, Семен, твой крёстный, твой обидчик.
Навеки твой обидчик, говорю.
Пусть голосит он, твой сородич дальний,
Юнец беспечный, шныря по кустам.
По утренней пороше госпитальной
Ко мне, смотрю, пожаловал ты сам.
Послушай, мой ручной, я знаю, Сеня,
Откуда кровь на перьях поутру.
Дул норд слепой, снега до крыши вспеня,
Рука моя тянулась к топору.
Ты дай сказать про тот декабрь голодный,
Как жил под стрекот снегириных крыл.
Как мой сосед, Девяткин, хмырь болотный,
Тебе гвоздем подкрылье подстрелил.
Куда теперь, красавец, принц без свиты,
Куда из невозвратных тех времен?
Я выходил тебя - летай, мы квиты.
Давай прощаться. Навсегда, Семен.
Еще мы потолкуем о погоде,
Пока в садах покой и холодок.
Но только, брат, не надо о свободе.
С войны на птичий рынок не ходок.

* * *
Не бить ему в око бекасов.
Судьбу не просить об удаче,
Вгоняя в патронник патрон.
Стрелок безоружный Некрасов,
Он заперт врачами на даче,
Как пес шелудивый, пардон.
Плед съехал - 
              с веранды осенней
Он кормит их, вечно голодных,
Столичных смурных голубей.
Пребудет ему во спасенье
В дрожащих ладонях холодных -
Последняя горсть отрубей.

СИНЯЯ ОСОКА
Да что мне эта Синяя Осока?
Вставай, таксист, пора, уж рассвело.
Ты погляди: маячит там высоко
Над вечной топью сонной село.

В войну в Осоке ставили подводу.
Старик веселый, добрый домовой
Незваным нам давал сухарь и воду
На полпути из города домой.

Мы с крестной на базар возили грузди
И те, другие, разные грибы.
С базара мы возили соль и гвозди
Чинить стропила, да и на гробы.

Вчера заночевали у дороги,
Мне снилось, что лечу среди планет
И будто возникаю на пороге
Знакомой той избы, которой нет.

Шепчу: послушай, старче, недоумка -
Куда теперь нам? Сбились мы с пути.
Вон у меня жратвы рюкзак и сумка,
А некого от голода спасти.
  

ЧЕРНЕЦ АНДРЕЙ
				Татьяне Воскресенской
Мальчишки булкой кормят скакуна,
Киргизы рислинг дуют без закуски,
И стрелы их в наличнике окна
Толсты и безобидны, как указки.
Им пять минут, кочевникам, дано
На передышку. А потом осада.
Сгорит Владимир. Мне пора давно,
А я никак не выберусь отсюда.
Вот камера вошла вперед и вспять,
Пошла по кругу посреди пожара.
Тебя здесь нет, ты ждешь меня опять
На лавочке у старого базара.
Придет сейчас Рублев Андрей, чернец,
По наши раны, к нам, живым и мертвым.
На паперти падет он, черный, ниц,
На паперти под тяжким снегом мокрым.
И пробормочет, мимо проходя,
Чернец Андрей: "Писать не буду. Зряшный:"
И сгинет он немного погодя
И станет он безгласный и незрячий.
Вот вижу, прочь бредет, один, как перст.
Пустая торба. Чуни из мочала:
Горячий пепел сыплется окрест.
И хватит бы. Но всё пойдет сначала.
И пять веков разлуки нам, хоть режь.
В набег трубит осипший рупор сбора.
И вынет валидол лихой помреж.
И выбьют дверь Успенского собора.

СОЛОВЬИ В ТВЕРИЦАХ
Неистовым разбужены солистом,
Устроим посиделки на полдня,
Вот проба с улюлюканьем и свистом,
Шальная дудка, хохот, щелкотня,
Здесь точек нет, сплошные запятые,
Спешат, не ждут погоды соловьи.
Где ж мы всю жизнь ходили, золотые,
Развесив уши сонные свои?
Всё тщились утолить свои печали
Под гул речей, а кто - под звон монет,
Оглохли так, что птицы замолчали.
Какое пенье - слушателей нет?
А ежели без шуток, что творится
В садах за Волгой, Господи, спаси!
Услышат соловьев своих Тверицы -
Тогда и будет вёдро на Руси.  

ГУРЗУФ
Заспешу наобум и до срока -
Ты такую надежду дала.
Недокучливый сборщик оброка,
В сотый раз закушу удила.
Прикачу на троллейбусе тряском,
Под высокую арку войду.
В некурортном Гурзуфе январском
Шторм над пирсом и хвоя по льду.
Заспешу через горы и реки,
Дом свой старый продам на дрова.
Только б знать, что жар-птицу в Артеке
На перо не пустила братва.
Ты расскажешь свою эпопею,
Ломтик груши держа на ноже.
Ты не жди. Я в Гурзуф не успею.
Никогда не успею уже.

* * *
За далеким за взгорьем зеленым
Снегу, снегу последнему вслед
Пред тобою грехом замоленым
Больше мне не хвалиться, мой свет.
На последнее прегрешенье
Сговорен прохиндейкой-судьбой:
У небес не прошу о прощенье,
На Земле не прощенный тобой.

* * *
			На опубликование стихов
			Бориса Гашева в хрестоматии
			"Родное Прикамье"
За три клена на пригорке
Я письмо отправлю Борьке,
За три давние беды,
За три дальние звезды.
Будем, значит, по порядку:
Чтобы не было больней,
Суку ту, акселератку,
Мы не тронули, хрен с ней.
Не о том я:
		В понедельник
Всю листву побил, бездельник,
Град на кладбище пустом:
Не о том я, не о том.
Знает тут любой невежда -
За столетье собрала
Хрестоматию Надежда,
Ни на грош не соврала.
Потихоньку все уходят.
В школе Гашева проходят.
Дожили, тушите свет.
Ну а я - его сосед.
А намедни у Ириши
Пуганул ты нас, старик,
Мы твои читали вирши:
Обернулись, как на крик.
Ни души в прихожей нету -
Ох, шутник, гони монету -
Только в щель свистит сквозняк.
Как-то, братцы, всё не так.
Ждали чет, а вышел нечет.
Вот у Анны вышел чет,
Та в столице рвет и мечет.
:::::::::::::.
Остальное сам прочтет.
Ангел-почтальон под мышкой
По-за черный небосвод
Борьке Гашеву письмишко
Убиенному несет.

ЗАПИСКА
 Бредни

Тут у нас лажа сплошная:
ходит Иуда.
Темные полдни
и не темнеющие вечера.
Я, как обещал,
даю вам знать о себе
оттуда -
в наше общее милое
недопрожитое позавчера,
когда я рвал глотку
с рюмкой в руке:
"Мир нашему дому!"
и воровкой склерозницей
еще топталась беда
у наших сверхтайных 
кодов дверных,
известных любому.
Уж не говорю о таком пустяке,
что все мы живы были тогда.
Играем в кости
с шантрапой
из соседнего ада.
Катаемся, куда захотим,
кроме земли, далее везде.
Ладно, довольно пока что.
С ответом спешить не надо.
Обратного адреса нет.
Записывал, олух,
только не помню где.

ОПЫТ ЭПИТАФИИ
Шутка

Здесь лежу,
ужасно разговорчивый старикан, -
кстати,
камень, надеюсь,
выбрали какой подешевле? -
на камне, чую, стоит
ваш немытый стакан
средь незабудок,
что лезут
поди во все щели.
Здесь лежу я,
набриолиненный, как Чемберлен,
беспорточный наследник
спившихся графьёв-горлопанов,
я, действительный и даже почетный член
Российской ассоциации графоманов.

Да, я финтил,
шумя на весь околоток,
как новичок авиатор.
Неоднократно отхлестан
бешеной цензорской плетью.
Простите, чего не так сказал,
я, неизвестный автор,
умудрившийся осточертеть
своему, тугому на ухо,
столетью.

ЮЛИАН НАДЕЖДИН. Родился в 1936 году в Иванове. На излете ХХ века написал: "Я, неизвестный автор, умудрившийся осточертеть своему, тугому на ухо, столетью". Имеет полное на то основание. Выпускник факультета журналистики МГУ, водивший знакомство с восходящими "звездами" 60-х (например, с прозаиком Юрием Казаковым), Надеждин подавал надежды, печатаясь в сборниках университетских поэтов. В Перми, куда он переехал, в 1967 году готовилась к выходу книга его стихов. Однако уже готовый набор первого литературного труда был рассыпан. На какое-то время наступила творческая немота. Рукопись неизданной книги более тридцати лет пылилась в долгом ящике. Но однажды перебравшийся в Ярославль Надеждин выдвинул этот ящик, и солнечный луч упал на пожелтевшие листы. Поэт понял, что, оказывается, не всё перегорело и в 2001 году выпустил книгу "Бикфордов шнур".