В бочке замурованный,
плыву

				

* * *
Меня вино не веселит,
и Дельвиг нежный мне не пишет,
осталось пенье аонид,
которое никто не слышит -
в холодном воздухе большом,
где листья юные мелькают,
и ходят тучи нагишом,
и кувырком собаки лают.

Но выше, выше - пустота:
не бойся ангелов паденья;
любая родина - не та,
любое пенье - наважденье.

И та, кого я так любил,
на миг умерила цветенье -
среди растений и светил
едва ли главное растенье.

* * *
Вот бабочка, в моем существованье
решившая сгореть,
растенье, прикоснувшееся к тайне,
не замечая смерть.
:::::::::::::::::
Смерть и любовь - один озноб по коже,
и умирая в них,
я думаю, что родина, быть может, -
лишь свет полей чужих.

Где даже снег и воздух не воскреснут
другой страны,
когда в нераспечатанную песню
они заключены.

* * *
ты ли жил, провинциал, у моря,
гул которого пропитывал, священный,
бочки омулевые по швам,
легкие увертливые лодки?

ты ли сквозь египетскую тьму,
мальчик заспиртованный, глазел
в окна, как чудовище из банки?

ты ли подбирал на берегу
мрамор, содрогавшийся от ветра,
и тесал его, и согревал,
и у мертвых туч просил совета?

Эрос пел, Танатос дул в трубу,
время жаловаться на судьбу
или опускаться в глубину,
только я, перекрестив волну,
в бочке замурованный, плыву
и расту в длину и в ширину.

* * *
Гул тяжелый монотонный,
выгул крови исполинской,
мы докажем, что живые,
пойте, чайки, на закате

о стране невозвратимой
и о том, что не видали,
красным солнцем, черным хлебом
мы сыты, от вас в отличье.

Неприлично и спокойно
призрак Сафо выплывает,
милый остров и любовник,
и тоска в ее зрачках.

Но рыбак не замечает,
заколдованное солнце
он кладет в большие сети
и веслом по волнам бьет.

* * *
Птицы напевают тихо,
громче напевает память,
только памятью усердной я себя не обману;
с тлением соединившись
и припав к земле устами,
повторяю, как убитый: 
"Мне б хотелось петь и плыть".

Дерево шумит листами,
Бог - деревьями своими,
мы меняемся местами с отражением в реке,
и, как память, прорастая
из земли неумолимой,
я шепчу, не умолкая, 
с бабочкой на языке.

* * *
Слезоточивый Вордсворт,
        Кольридж бедный,
                      Китс юноша, 
зачем вы у природы
так много взяли для неё же? Ей,
всего вернее, это безразлично.

Узор на крыльях и узор на вазе -
всё суть узоры, а душа - чиста,
а зелень зелена, река спокойна,
цветы благоухают, и святой,
о святости своей не знающий, -
                      прекрасен,
а знающий о святости - не свят.

Свет падает на лучшие страницы,
узоры сумерек держа на поводке:

* * *
Чем небеса таинственней и злее,
тем гребни осени острей и холоднее.

Сырых провалов розовая муть
нам предлагает что-то зачеркнуть.

Забудь меня и черновик забудь.

Останется сноровка беловая
да за окном веревка бельевая
с синицей, замирающей на ней
под трёпом осени 
и трепыханьем дней.

* * *
Как эллин в Азии, как иудей в пустыне,
перебирая звезд ущерб и нищету,
я падаю на дикую телегу
и в небо дикое расту.

Тела расцветшие, тунгусские узоры
вокруг сияющих планет,
и льдистые в оглоблях метеоры -
там всё мое,
меня там только нет.

* * *
Мы порою придаем значенье
суеверьям самым низкопробным.
Посуди, со Шмановым однажды
в городе Усолье мы стояли
во дворце культуры местечковой.
Только что закончился концерт,
зрители нас плавно обтекали.
Вдруг какая-то девчонка, пробегая,
нам всучила странные бумажки,
объяснив, что в них найдем мы правду
о себе, о том, чего нам надо.
Мы - что было делать? - развернули.
Шманов поглядел: "неутомимость".
"Точно, точно, это мне и надо", -
закричал он. Я с ним согласился.
Мне досталась "легкость", в тот же миг
я подумал: "Что за совпаденье? -
ведь таких и вовсе не бывает".
В тот же миг я понял, что о нас
кто-то думает и подает советы.
Мне бы легкости немного и тогда:

Здравствуй, время черное и злое,
над тобою в небе пролетая,
я держусь за легкую надежду,
а одежда сыплется, как прах.
И на ветхих облаках надежно
я держусь за руку полубога,
а с земли неутомимый Шманов
мне кричит о творчестве своём.

ВИТАЛИЙ НАУМЕНКО. Родился в 1977 году в Железногорске-Илимском Иркутской области. Затем приехал в Иркутск, где окончил филфак здешнего университета. И в поэтическом, и в сугубо житейском плане многим обязан поэту Анатолию Кобенкову, вовремя рассмотревшему железногорское явление. Он-то и стал редактором двух книжек Науменко - "Бессвязное молчанье" и "Присутствие". Тяготит ли Виталия жизнь в провинции? С одной стороны, он признается, что "любая родина - не та, любое пенье - наважденье", потому что "литература не делится на провинциальную и столичную". А с другой, "приходится как-то обживать свой пейзаж, срастаться со своим воздухом. То, что я теперь пишу - очень иркутское, но Иркутск (и Байкал) воспринимаю как часть какой-то своей, внутренней реальности. Это именно реальность (так что я тот еще реалист), но очень субъективная".