Кто ты,
дурочка смешная?

				

* * *
Эта девушка больна,
Эта девушка пьяна.
Папа умер, муж в тюрьме.
Помолитесь обо мне:
У меня остался сын,
Слава Богу, что один.

* * *
Пройдем мы с толпой многоликой,
Одетой во вдовий платок,
Положим две белых гвоздики
На желтый холодный песок.

Прошедши погостом, прохлада
Пронизывает до костей.
А может, тепла и не надо?
Ему-то в земле холодней.

* * *
Я перестала плакать, перестала
Читать стихи, чтоб слышала родня.
Я, кажется, сама в себя врастала,
И поняла - нет близких у меня.

Тогда к друзьям свои простерла руки,
Но, слыша равнодушный разговор,
Я поняла, что я врастаю в звуки,
И что людей не знала до сих пор.

К любимому вела меня дорога,
Но, видя виноватый взгляд его,
Я поняла, что я врастаю в Бога,
И больше в мире нету никого.


* * *
Россия. Ночь. Змеящаяся трасса.
Утробный рев чудовищных машин.
Как будто обезумевший Пикассо
Последнюю рисует из картин.

И вдруг машина стихла, точно сердце,
На вздохе ощутившее провал:
Водитель вылез, горько хлопнув дверцей,
И что-то непечатное сказал.

Меня, как сеть, опутывала дрема,
И в сон увязла я по коготок,
Когда внезапно поняла, что дома
Проснулся и заплакал мой сынок:

За пазухою застучало время,
Как будто раньше не было меня,
Я вышла прочь - и очертила темень
Оранжевою кисточкой огня:

Шофер ругал и шефа, и дорогу,
Машину утешал он, как поэт:
Я чуяла, что здесь, под взглядом Бога,
Мне очень много, слишком много лет:

Что всё это со мной когда-то было,
Выкрикивала эти же слова,
Мотор жалела, шефа материла:
И ночь вокруг росла, как трын-трава:

Мой ужас выше лиственного леса,
Моя душа перебралась в табак.
Погаснет сигарета - и завесой
На все падут безмолвие и мрак.

Тот самый, что укрыл собою папу
И тот, что впереди, как лейтмотив,
Где спит Москва, на каменные лапы
Неоновую морду уронив:

Мне хочется заплакать и напиться.
Не узнаю себя, страну и год.
Мне кажется, что трасса задымится
И серною лавиной захлестнет,

Что вся эта дремучая Россия,
Как бородатый выпивший лесник,
Идет ко мне из леса с керосинкой,
Идет ко мне из леса напрямик.

В глазах его, по-воровски лукавых,
Как в дедовых часах - иной отсчет.
"Ну, что же вы так ездите коряво", -
Он скажет нам и в хату позовет.

Он нас накормит салом и морошкой,
Сливовым самогоном напоит:
И я пойму - душа не понарошку,
И не пойму, зачем она болит:

МОСКВА
Москва похожа на верблюда,
Что носит сразу семь горбов.
На них - финифтевое блюдо
С янтарной кромкой куполов;

Графин Останкинской, пиала
Бурлящего ВДНХ,
Шкатулки бронзовых кварталов,
Реки песцовые меха:

Перебираю улиц бармы
И все примерить не решусь -
А вдруг здесь колдовские чары
И я в колючку превращусь?!

Москва слизнет меня лениво
Своим верблюжьим языком
И разжует неторопливо
И сладко выплюнет потом.

* * *
У вас там пиво и ночной Арбат,
А у меня под окнами колхозный
Рабоче-пролетарский е@онат
Орет всей глоткою своей туберкулезной.

Что, это жизнь?! На околотку груш
Ушло два дня, сороковой - окурок.
Довольно скоро пьяный бывший муж
Расскажет мне про володарских урок...

Мне в семь подъем, как только протрубит
"Горшок пи-пи" мой сонный ангелочек,
А я не сплю, и так душа болит,
Что отдается чуть пониже почек...

* * *
Господа и дамы, се ля ви!
Пацаны, девчонки, дядьки, тетки!:
"Я хочу с тобою выпить водки", -
Лучше объяснения в любви.

Нараспашку, всем открыт ветрам,
Хулиган с античными глазами,
Изъясняясь матом и стихами,
Предлагает ехать в ресторан!

У него во лжи завяз язык,
А во взгляде ненависть к легавым,
Он еще не в лево и не в право
На свободе мыслить не привык.

Но от воли бледен он и пьян,
Он идет разболтанной походкой:
- Я хочу с тобою выпить водки! -
Говорит с надсадой хулиган.

И горят над общей суетой
Синие неоновые всплески,
А из уст, как тающие фрески,
Зимний пар, про счастье и покой:

* * *
Я иду с хмельной улыбкой, пьяной, гиблою улыбкой,
Что оступится прохожий, усмехаясь надо мной.
Я сегодня Воскресенье на себе тащу улиткой - 
Это время циферблатом закрутилось за спиной.

Этот горб полузатертый, этот домик известковый,
Перламутровый, железный, закружившийся винтом,
Я несу из старой жизни, я несу для жизни новой -
Ни о ком не беспокоясь, не жалея ни о чем:

Вязнут ноги по сугробам, тяжела моя походка,
Руки вязнут в белом вихре, вязнет в небе голова:
Царь-мороз под шубу лезет, щеки хлещет белой плеткой
- Дань плати! - трещит он, ломит. - Дань царю плати сперва!

- Чем платить?
 		- Плати поклажей: часом, днем, десятилетьем,
Пьяной, гиблою улыбкой, нежалением плати!
- Ничего тебе не жалко! - отстегну царю на ветер
Всё добро, что за спиною, за душою и в груди!

- Горб - пили!
:А он ни с места! Известковый дом - ни с места,
Ни минуты не пролилось равнодушьем и тоской!..
- Кто ты, дурочка смешная?
				- Я - Христовая невеста,
С неба ракушка упала с тихой музыкой морской:

* * *
Он понял, что это лишь повод, чтоб уст не касаться,
Чтоб не было: губы - к губам, и глазами - в глаза.
И стал, как и я, о глаголы свои спотыкаться,
Об эти глаголы, которыми мыслить нельзя.

Он понял, что повод, как провод, - он служит для связи
Нелепых вопросов родительного падежа,
Заткавших дорогу арабской запутанной вязью,
Которой славянская не переносит душа.

И эти вопросы, замкнулись на местоименьях.
Рассыпались звуки, как спички в бессонный рассвет.
И каждый стремится поставить в конце предложенья
Какой-нибудь знак, а конца предложению - нет:

ВО СНЕ
Ты истину, как шкафчик открываешь,
Как сущности касаешься ножа,
А белый хлеб, что яростно кромсаешь,
Конечно же, и есть твоя душа.

Когда же ярость схлынет хоть немного
По кровостоку, и пройдет угар,
Ты черный нож, как родственника Бога,
Кладешь обратно в кожаный футляр.

Покорною собакой за тобою
Несчастье семенит без поводка
И белой зачерствевшею душою
Ее кормить не задрожит рука.

Все съедено: в глазах собаки этой
Простая благодарность за еду:
И тянется рука опять к буфету
И пустотою режет пустоту:

* * *
Он встрепенулся, нервно закурил,
Пуская дым в лицо судьбе - как вызов,
И бросил папку, полную эскизов,
Рукой небрежной - в сторону перил.

С балкона полетели, как листва,
Рисунки не написанного света,
А он с улыбкою смотрел на это
И у него кружилась голова.

Он чувствовал, что будет ураган,
Что пыль завьется в мутные спирали:
Достал патрон из желтоватой стали
И равнодушно вставил в барабан.

ПОВЕСТЬ
Не появляется картинка.
И есть герои, да без лиц.
И я из влажного суглинка
Леплю их, распростертых ниц.

В их мире всё еще блаженно,
И нету имени вещам,
А я уж создала Геенну
И спать не смею по ночам...

АННА ПАВЛОВСКАЯ. Родилась в 1977 году в Минске. Достоевский, выросший между сиротским приютом и домом умалишенных, отдыхает в сравнении с фантасмагориями ее детства. То, что девятилетняя Анна испытала и видела наяву, по ее признанию, Федору Михайловичу даже не снилось. Однако научилась сама принимать решения - это ее и спасло. В 18 лет - филфак, любовь, в 19 - переход на учебу в институт культуры, метания между телерадио, кино и театральной драматургией, замужество, рождение ребенка и - в 22 - развод. С 2001 года с неотвратимой последовательностью начинают уходить близкие: отец, умерший у нее на руках, белорусская поэтесса Любовь Шелег - родственная душа. В Анну словно вселяются "Три сестры" Чехова: "В Москву! В Москву!". Поступает в Литинститут, становится сначала финалисткой, а в 2002 году - обладательницей "Илья-Премии".