АННА ПАВЛОВСКАЯ


У НАС В РОДУ ТАКИЕ ЖЕНЩИНЫ!...

                      
	***

Зачем вся эта достоевщина?
Зачем вся эта истерия?
У нас в роду такие женщины -
Прямые, гордые и злые.

В мозгу - высокая трагедия.
Иконописные зеницы.
Из рукавов взлетают лебеди,
По воскресениям - жар-птицы.

Могли бы хорошо да весело.
Блестеть серьгой и пудрить локон.
Отмеряли, и перевесило
Ходить на цырлах перед Богом.


                        
	***

Пилат справлялся о моем здоровье,
И обещал, что с копьями бессонно
Всю ночь солдаты римских легионов
На страже простоят у изголовья.

Сплошная кровеносная система
Соединила Бога и солдата,
Кушетку и пещеру Вифлеема,
Заполнила пульсацией палату.

В окно закат вливался как подарок
За то, что все стерпела без укора,
И ангелы в обличье санитарок 
Меня везли по темным коридорам.

Я видела как тихо кровь струиться,
Я слышала как сердце бьется всюду,
Как в море невод розовый ложится
И все кричат по арамейски: "Чудо!"

                      
	***

Апостолы спали.
В саду Гефсиманском
Молчание яблоком падало - тук,
Как сердце.
Молчите, не надо подсказки -
Молитва валилась, как рыба из рук;
Как хлебцы дебелая, больно и глухо,
Раскрыв до упора иссохшийся рот.
И только ходила луна повитухой:
"Вот-вот и родится, 
Давите живот".


                               
	***

Скуластый царь растений прирученных
В оранжевой, тяжелой шапке зноя,
Обремененный светом и покоем,
В молчаньи гордом дремлющий подсолнух.

Как много в желтом воздухе пульсаций!
Пыльцы и кварца переспелый запах.
Немыслимый, невыносимый, затхлый.
Густеет сок и требует взорваться.

Горячий выдох на холсте Ван Гога,
В пыли лоскут отрезанного уха.
Но в розовой, больной улитке слуха -
Рожденье, смерть и Воскресенье Бога.

                         
	***

Я темнотою заросла, как шерстью,
Мне пофиг достижения страны,
Я проношу на фаустовском фэсте
Оплывших свеч лепные колтуны.

На цыпочках, почти что на котурнах,
К двери, на стук, как тыщи лет назад
При колдунах и короле Артуре -
Вдоль стен, углов, на ощупь, наугад.

Я мешкаюсь, ключи роняю на пол,
Ворчу, бренчу, не тот, не этот, нет,
И открываю, и вдыхаю залпом,
Как самогон, столетия и свет.

                         
	***

Будто Рогожин, в морозном угаре,
Ветер в окошко зашел напролом,
В вазе тепло, как заначку, нашарил,
Книгу захлопнул и сел за столом.

Будто хозяин, похмельный, с работы,
Мутный, тяжелый, в глаза не глядит,
Вытянул гневно кирзовые боты,
Книгу захлопнул, сел и сидит.

Мутный, тяжелый, как вскочит, как гаркнет:
"У-у, порасселись, расти их, корми.
Я вам, щенята, устрою подарки!"
Дверь распахнул, и как хлопнет дверьми.

                               
	***

Я на клевер вступила и мне вспоминалось привольно
Детство, Росский заросший вокзал.
- Стойте, - мальчик отчаянно мне приказал. -
По траве не ходите, ей больно.
И скривился от дерзости, что ли, от робости, что ли -
Первоклашка, очкарик с испуганным ртом.
Что? Я остановилась на клеверном поле,
И кричали цветы под моим каблуком.

                    
	***

Я была в католическом храме
И меня поразили тогда
Четких линий его простота
И огромное над головами
Деревянное тело Христа.

Как бойницы смотрели гравюры -
Сцены жизни и смерти святых.
Ни парчи, ни шелков, ни гипюра,
Ни тяжелых икон золотых.

И срывался потоком отвесным
Гул органа волна за волной,
Обращая меня бесполезной,
Безобразной речною травой.

Здесь Господь не прощал мне разлуки,
Мелкой злобы, заемных страстей,
И Свои изъязвленные руки
Простирал он над жизнью моей.

Иисусе, я тоже тоскую,
И прощать иногда не могу.


...........................................


Я увидела птицу большую,
Заблудившись на дальнем лугу.

Белый аист, раскинувший крылья,
В нескончаемой топи стоял
И лягушек, опутанных гнилью,
Из пузырчатой тьмы доставал.

Я шагнула в траву луговую
И в болоте увязла на треть.
Дай мне, Господи, силу такую,
Чтоб трясину мою одолеть.