СМУТА – ВЛАДЫЧИЦА СЕРДЦА
ПОСЕЛКОВЫЙ БЛАЖЕННЫЙ
Рассвет – как друг – нашёптывает, дескать,
стряхни печаль, о суетном –
молчок…
«Христос воскресе!» – солнечно, по-детски
приветствует посёлок дурачок:
в глазах – восторг, щебечет сердце птичкой
непуганой… Воистину воскрес!
Блаженный Ваня – крашеным яичком
любуется, как чудом из чудес.
Никто не знает – кто он и откуда,
но прижилась у нас не с кондачка
примета незатейливая: худа
не будет,
если встретить дурачка, –
ни днём, ни ночью горя не случится…
Нет у него ни страха, ни «идей»…
Кого он ищет, всматриваясь в лица
любимых им, затюканных людей?..
И ничего ему не надо, кроме
Любви!..
Раскрыл, блаженствуя, суму,
и, преломив горбушку хлеба, кормит
небесных птиц,
слетающих к нему…
КЛАДБИЩЕНСКИЙ БОМЖ
Он знает здесь каждую тропку,
он знает о том, что всегда
найдёт поминальную стопку
и хлебца. И даже орда
ворон – помешать бедолаге
не сможет…
Сквозит веково
вчерашнее время в овраге
души горемычной
его.
И знает, болезный, что тут он
обрящет и смерть, потому
что кладбище стало приютом
последним – при жизни! – ему.
Живёт он – печальник – не зная,
найдётся ли место в раю
за то, что он жил, поминая
чужую родню, как свою…
РУССКИЙ ГАВРОШ
Беспризорник в измызганном рубище… Умный,
настороженный взгляд – ни любви, ни вины…
Ванька Жуков – шпана бесприютная –
юный
партизан необъявленной Мiру войны,
о которой молчат электронные шлюхи
информации, думные дьяки молчат…
Сердобольные русские вдовы-старухи
с нищих пенсий молитвенно кормят волчат –
скудным хлебом бездомного кормят Ванюшу:
малолетке последний старушечий грош
отдадут… Он берёт благодарственно. В душу
никого не впускает – волчонок, Гаврош.
Дай же, Господи, Ване родительской ласки
и любви от своей животворной лозы! –
Вразуми этот громкий,
кровавой окраски
мир, не стоящий Ваниной тихой слезы.
* * *
Ночь – как бездна: такая же чёрная, жуткая.
Ни тебе пешехода, ни зги, ни авто…
Синагогу на улице Маршала Жукова
милицейский наряд охраняет зато.
То, что давеча пряталось, выползло нонеча.
Время тенью лежит, как под лавкой топор,
на дороге нечаемой…
На Рабиновича
охраняют менты православный собор.
Чечевичная память на поиски тёмного
потекла, и безродно болит о пустом…
Сам Господь согревает бродягу бездомного,
прикорнувшего под Ленинградским мостом.
* * *
В доме – хлебушек есть, ни один мой выносливый чёбот
нынче каши не просит, поскольку и маслица нет:
значит, смерти моей не дождутся вражины, о чём бы
не вещал из дупла телеящика их меламед,
или как там его…
Да какая мне разница! – Худо
жить, кого-то боясь, кроме Господа: не на века
злая сила… Моя – в малой степени в том, что покуда
в доме хлебушек есть, в том, что чёботы целы пока.
* * *
С чего приуныл, гастарбайтер? Похоже, на шее –
семья,
а семья – это, в целом, почти что кишлак…
С таким вот Наврузом – давно это было – в траншее
курили на пару мы злющий солдатский табак.
Давно это было, но – было…
Сейчас бедолагу
почти не узнать… Неужели – тот самый Навруз?
Не ты ли со мной – русаком – принимая присягу,
поклялся – Джафар? – защищать нерушимый Союз
республик свободных?..
Cейчас ты об этом не вспомнишь…
Кем стали –
к чему нам утаивать шило в мешке? –
присягу нарушив? –
Ты – «чурка», я – «русская сволишь».
Но… нечего делать, Навруз, мне в твоём кишлаке…
* * *
Немного отъехал, и смута – владычица сердца…
Да я же вернусь – не пройдёт и недели! – домой.
Кавказец небритый горюет без единоверца,
косится в тревоге на сидор потрёпанный мой.
А помнишь, товарищ… А может быть, нам подкрепиться? –
Мне мама в дорогу таких пирожков напекла,
что пальцы оближешь!..
Приносит бельё проводница –
печальная тётя… Свистит заоконная мгла…
А будешь, товарищ, огурчик сибирский? – Ножа не
найдётся, попутчик – таинственный, словно бабай?
Моя ли твоя понимать разучилась, южанин?
Твоя ли моя ничегошеньки не понимай?
А помнишь, товарищ…
Мы люди, товарищ, не волки!
Никто ни кому в этом поезде вовсе не «ху»…
Здесь нижние полки не хуже, чем верхние полки, –
напрасно об этом не ведают там, наверху.
* * *
Зрелищ – навалом, да зенки ослепли…
От пуза –
ешь, не хочу! – и плевел, и мякинных щедрот…
Бывшие граждане, братья и сестры Союза –
охлос вокзальный, транзитный гортанный народ –
громко друг друга барыжными планами теша,
держат в карманах не фиги уже – кулаки.
Ну и куда вы, на земли какие? – На те, что
облюбовали – чужие и вам –
варнаки…
Ну и куда вы, о доме и маме не помня? –
С тёмными пятнами в жирной казённой графе
о регистрации…
Жжёт, как палёное пойло,
сердце – тоска
в привокзальном угрюмом кафе…
Зал ожидания – сумки, согбенные спины
спящих людей, чебуречные запахи…
Мой
дом – далеко, только не из какой-то чужбины
я возвращаюсь – сермяжной дорогой – домой.
* * *
Наследный гомункулус – вечный шинкарь – не тряси
мошной-погремушкой, волчарой на русское воя,
забыв с пережору, что не за холмами еси –
и вера моя,
и моя негасимая воля.
Никто никогда не заставит запеть соловья,
тем паче, во славу картавых ворон. За подачку.
Не сможет, барыга, набитая златом, твоя
мошна перевесить мою крупяную заначку.
Да дело не в этом! – Живу, постигая не без
труда – напустил в немудрящее сердце туману –
что вечны живущие истинным хлебом, с небес
сошедшим на землю,
что смертны – едящие манну.
ЗНАКОМЫЙ
Кто он? Откуда он?
Аполлон Майков
Не общаюсь ни с какими я вражинами,
но… вот этот… не пойму: а кто же – он,
всем довольный?..
И, похоже, по режиму он
ест и любит, совершает моцион,
ходит в сауну, работает начальником…
Всё берёт он
на арапа и учёт,
только… жизнь его, хотя и беспечальная,
как слюна собаки Павлова течёт.
* * *
Когда притащат на шемякин суд,
я так скажу: «Не взять меня – живого! –
в Любви одной
увидевшего суть
того, чем жив.
И в корочке ржаного».
Я дни свои не складывал в уме
и на бумаге – стопкой на комоде.
Кто выжил на свободе, как в тюрьме,
тот проживёт в тюрьме, как на свободе.
* * *
Сон плохой приснился… Непонятный –
страшный, без начала и конца…
До утра – встревоженный, помятый,
бледный, словно изморозь,
с лица –
отгонял табачным дымом страхи…
Пожалел –
как сон переживу? –
что малы мне батины рубахи,
в мамином висящие шкафу…
* * *
Стал я слышать во сне – а живу я один – голоса:
приглушённые, словно
отколки далёкого эха,
словно в книжке моей записной говорят адреса,
по которым уже
никогда,
ни к кому
не приехать.
* * *
Один живу, но больше – не хочу.
А то вчера –
подумать вслух не смею! –
пришёл домой,
и в дверь свою стучу,
забыв о том, что нет меня за нею.
* * *
Я свет включу. Задвину штору.
И – нет меня.
Вдруг слышу: в дверь
стучат.
Кто там об эту пору –
прохожий, слава, лютый зверь?
сам сатана? соседи снизу,
мол, с потолка течёт вода,
ты что же это, голубь сизый? –
дойдём до ЖЭКа и суда!
Открыл. Но в комнату с порога
дохнула вечность веково.
Стучало сердце. Слава Богу –
я думал: нету никого.
* * *
В холодном свете скомканной луны
стоит мужик неясных лет.
Глаза мне
его ни на полвзгляда не видны,
но чувствую, что плачет он.
И замер
у ног его – а кто ж ещё? – ночной,
такой же беспризорный, как стоялец,
невзрачный ветер.
Больше – ни одной
нет рядом с ним души. Мужик – не палец,
но перст воздел – корявый – к небесам:
вопрос? угроза?
Кто он – дистрибьютор?
разбойник? дилер? просто бомж?..
Я сам
бывал таким ночным и бесприютным…
Я подошёл и… замер, точно лист
осенний, – так и «двинешь» раньше срока!
Как сохранился гипсовый танкист?
И кто тут – в парке – плакал одиноко?..
* * *
Кто шумит в ночи мятежно? – Божья
тварь, а не какой-нибудь упырь…
Костерок… Похлёбку варят бомжи,
гоношат – болезные – чифирь.
Может быть, вхожу с годами в разум,
но не мысль,
печаль моя остра:
я давно, а может быть, ни разу
не сидел с друзьями у костра.
Пустят ли бродяги обогреться? –
Вряд ли…
я им нужен, как… фингал.
Шум чьего разбуженного сердца
Божью тварь так сильно
напугал?
* * *
Приветствую утро в сосновом бору,
а сам – в ожидании чуда –
утишусь.
Я здесь – никогда не умру,
но… скоро уеду отсюда.
Дышу – нараспашку. До неба – рукой
подать…
Жаль, что день быстротечен…
Закончился отпуск – не абы какой,
в бессмертие отпуск.
До встречи!
В ЧУЖОЙ ДЕРЕВНЕ
В чужой деревне в редкий нынче дом
ночь переждать – до большего ли? – впустят…
Зайдёшь, а после думаешь о том,
куда послали: в эту или в ту степь?
Где нынче скажут: вот вам, дескать, честь
и место вам… И чтоб слова – от сердца!
Не важно, где откроют, если есть
куда зайти непрошенным согреться…
* * *
Я жил в деревне… Кем? – И по сей день не понял.
В деревне той давно не помнят обо мне:
я не родился там, не вырос и не помер;
нашёл душе приют – на время – в тишине.
Не время подводить – и ни к чему – итоги,
но есть уже один: я не узнал, что на
другом конце немой просёлочной дороги
всё время ночь была,
и мёртвой – тишина.
* * *
Ночь – немая,
но мысли мои – не черны,
от невольной,
настойчивой думы не спится:
кто окликнет меня у последней черты –
настоящее? прошлое? женщина? птица?..
* * *
Прибилась хрупкая звезда
пичугой зимней к дому…
Я по-другому жил бы, да
живу не по-другому.
Ночную жажду
утолю
с утра сердечной жаждой…
Сказал бы женщине: «Люблю»,
но – говорю не каждой.
Зима – морозами крепка,
но солнце – светит ало…
Слепил бы я снеговика,
но снега нынче – мало…
Ночная женщина, прости! –
Как нищий – что не ново –
стою под небом,
а в горсти
пыльца тепла ночного…
* * *
Помню, как печальная
(одна
бабий век, похоже, коротала)
женщина смотрела из окна –
из мужчин-прохожих выбирала,
с кем судьбу свою связать? – Со мной?..
Мимо – чем не признак дурачины? –
я прошёл, хотя и не одной
настоящей не было причины.
А на днях (проулком тем давно
я прошёл, совсем забыл о том он…)
постучал в то самое окно,
да ошибся… временем и домом.
* * *
Рассвет пока – вокруг да около
двора, невидим на ветру…
С твоей щеки слезу глубокую,
слезу счастливую беру
губами высохшими бережно…
Ты – улыбаешься во сне…
Ты мне – я это понял – веришь, но
за что – не знаю – веришь мне…
Живу –
пусть финиш не далече, ну
так что же? –
за рассветный взмах
твоих ресниц,
недолговечную
слезу на высохших губах.
* * *
Бог знает, какая дышала весна моя
(считать их – желания более нет)…
…Она улыбнулась! та женщина – самая
печальная в парке. Всего лишь в ответ
на взгляд мой случайный
и вовсе не пристальный –
безрадостный, словно пустой тетрапак.
С каким-нибудь местным спортсменом, артистом ли
меня перепутала? Вряд ли… Но так
она улыбнулась, что сразу подумалось
(помстилось, что парк в это время притих)
о прошлом – с тоской: погасил ты по дурости,
по пьянке немало улыбок таких.
Не я ли бесцельно – не вечность ли целую? –
по жизни наматывал хмуро круги?
Я верю в твою, незнакомка, бесценную
улыбку! Ты только её сбереги…
Небесную влагу сметали высокие
деревья – подросшие к новой весне…
Не мне улыбнулась та женщина всё-таки,
но стоит ли думать о том, что не мне…
* * *
Проветрю комнату. Проверю,
что там, в карманах, со вчера…
И муху – сонную тетерю –
смахну с побитого чела.
И надо – от кого награда? –
рукав разорванный зашить,
и фразу «жить на что-то надо»
короче сделать: «надо жить».
