У запасного входа в монастырь
* * * Я родился в фабричном бараке и жил в нём, как свечка сгорая, Освещая собою подвалы, углы, чердаки, пустыри. И кого-то любил, не боясь, ничего ещё не понимая, Только чувствуя, как тёплый пепел любви оседает внутри. Я крещён на дому у священника, возле церковных развалин, В городке, где единственной Меккою водочный был магазин. Ни латыш, ни узбек, ни мордвин, ни еврей, ни татарин, А обычный советский пацан - алкаша и уборщицы сын. Этот выживший край никогда - никогда не казался мне раем, Потому одногодкам своим подражая почти что всерьёз, Я глотал самогон, воровал, и дрочил иногда за сараем, Словно мстил этой жизни убогой и той, недоступной до слёз. Повзрослев, я всё так же грешу, издеваясь над злою судьбою, Заключив с ней однажды неравный-кровавый-смертельный союз. И когда ежедневно встречаюсь в назначенном месте с Тобою, Улыбаюсь как будто беспечно: И только молиться боюсь. Этой странной стране не обязан ничем, кроме собственной смерти. Посмотри, я не умер пока, я ещё не оглох, не ослеп, Но на паперти русской, наверное, самой богатой на свете, Я на ощупь живу даже днём - и мне горек мой нищенский хлеб. * * * Дом культуры, советская хроника: Тень и свет, свет и тень, тень и свет: Жизнь, размытая взглядом дальтоника, С четырёх до шестнадцати лет. Как ночной мотылёк или бабочка, Угодившая в тесный сачок, - Чёрно-белая Красная Шапочка, Чёрно-белый Иван-дурачок. Как "Титаник", но с русскими ятями, Выплывает сгоревший барак, И скользнув по заснеженной памяти, Погружается в сладостный мрак. Свет и тень, тень и свет - это полосы, Что бегут, и бегут, и бегут: Чёрно-белые мамины волосы Туго скручены в тоненький жгут. Лента лжи извивается коброю, Соблазняет нас красной ценой. Мама верит в другую - загробную Жизнь, которая будет цветной. * * * Солнце рухнуло в снег. Догорело окно. Перерезана красная лента. Это смех. Это грех. Это крутят кино Молодого ещё Гас Ван Сэнта. Полночь тащит на юг Сна дырявый мешок, Голый сад сдался в плен снегопаду. Это памяти стук. Это лунный ожог На губах, прикоснувшихся к аду. Смерть укуталась в мех Кучевых облаков. Абрис ангела на горизонте. Это страх. Это грех. Это гибель богов - Пазолини, Фассбиндер, Висконти. ПИСЬМО ИОСИФУ Из России с печалью: Быльём Зарастают полночные страхи. В Третьем Риме, Иосиф, подъём Начинается с гимна, а в нём, Как считают буддисты-монахи, Зашифрована песня о браке Тайной Шамбалы с русским Кремлём. В Третьем Риме, Иосиф, душа Нараспашку татарскому игу. Правда, можно затеять интригу, Например, эмигрировать в Ригу. Но страшней воровского ножа Вкривь и вкось режут крылья стрижа Прошлой жизни небесную книгу. Память - это магический клей: Скрип ведра или шорох полозьев, Сытный запах пшеничных колосьев И подсолнечных - с солью - полей: Что ты помнишь об этом, Иосиф, С плеч долой злую родину сбросив? Впрочем, ты ни о чём не жалей. В Третьем Риме сегодня зима. Снег ложится посмертною маской Президента. И вновь мы с ума Сходим здесь, под калужской Аляской, Между ссученной явью и сказкой, Как сказал старый дворник Кузьма, Оглянувшись на север с опаской. Осыпается солнечной ржой Всё, что было когда-то любимо. День, сгорая, проносится мимо, И чадит трёхгрошовая "Прима". Ничего больше нет за душой, Кроме родины этой чужой Под обломками Третьего Рима. * * * В декабре в России пакуют мешками пух, Рубят ёлки, кормят из рук белоснежных мух, Лепят баб и прошлое перетирают в труху. В декабре Россия считает своих старух, Роковым числом ранит память и режет слух, Отзываясь болью - в груди и бессильем - в паху. В декабре есть отличный повод уйти в запой: Как-никак - сорок лет, и двадцать из них - с тобой, Только с Музою - дольше (попробуйте спать втроём). Меж столом и вечностью двигаюсь, как слепой: Можно жить на ощупь, но выжить - только с толпой, Потому что нельзя быть сразу рабом и царём. Я всё реже плачу, всё чаще собой плачу Палачу из прошлого? Хватит! Всё, не хочу! Тормозни, ангелочек, у церкви, я здесь сойду. Пусть последний нищий, припавший лицом к плечу, За меня поставит копеечную свечу, Ведь страшнее расплаты - разлука в Твоём саду. Говорят, что время течёт, как река, на юг, Отражая слова и мысли, и всё вокруг, Даже мёртвых людей, а вернее, их имена. Почему на пороге смерти, вступая в круг, Нас пугает младенца вздох или яблок стук? Неужели так хочется жить, невзирая на? * * * Выйти из дома, пройти мимо старой котельной, Школы, церквушки - и дальше, такая идея. И заблудиться - и выйти на берег кисельный, Господи, где я? Вечер - на вдохе - густой, словно каша из гречки, Сотни июльских мурашек промчались по коже: Девушка с парнем лениво выходят из речки - Голые, Боже! Медленный танец и ангельский звук песнопений, Краски смешались и стали почти неземными. Что это с ней?.. Почему он встаёт на колени?.. Что это с ними? Мне этот мир недоступен: отравленный воздух - Выдох: Вжимаюсь всем телом в берёзу, как дятел, И наблюдаю за тайными играми взрослых. Я - наблюдатель. - Кто это там, в голубом полумраке прищура Целится взглядом безумным, как камень в полёте? - Тише. Смотри, этот мальчик похож на Амура, Только из плоти. * * * Возвращайся в мой сад из кирпичных чужих трущоб. Я тебе расскажу про дождь ночных многоточий, Объясню, почему у стрекоз по утрам озноб, И кому пчела собирала нектар цветочный. Я тебе расшифрую стук дятла и свист скворца, И открою секрет, как ткёт паук паутину. Я тебя заколдую кольцом своего отца, А потом оживлю, как Бог - ожививший глину. Я тебя научу различать жизнь и смерть впотьмах, Я тебя ублажу вином и пшеничным хлебом: Возвращайся в мой сад, я уже починил гамак, Где мы будем спать нагишом под июльским небом. * * * Мы легко нарушаем границу обычной любви под воздействием опия. И в запретном пространстве на глупый вопрос: "Was ist das?" Я вокруг озираюсь, и вдруг понимаю, что прошлая жизнь - только копия. Настоящий роман начинается здесь и сейчас. Мы сжигаем одежды - и в пламени лица мерцают безбожными ликами. Я по старому шву разрываю мистический рай: Наша жизнь наполняется лаем, стрельбою, рыданьем, молитвою, криками, И разбуженный Штраус выплясывает: "Ein, zwei, drei:" Я - полночный портье: и целуясь с тобой, прижигаю соски сигаретою, А потом твою плоть обжигает невидимый кнут. Ты смеешься в ответ - и схожу я с ума, наслаждаясь картиною этою, прижимаюсь к тебе и кричу: "Alles!.. Alles, kaputt!" И когда завершаются все превращения: ну, например, головастика - В лягушонка, а встреча с Христовой невестою - в стих, У тебя на плече сквозь наколку креста проступает фашистская свастика, и ты шепчешь мне на ухо ласково: "Ich liebe dich". * * * Лунные пятна ползут, растянув голубые резинки Дыма. И каплями пота усыпан мой торс. Кончик иглы погружается в черную вену пластинки - Переливание донорской музыки "Doors". Звуки плывут и впиваются в плоть, как чума, как холера, Сердце наполнилось чувством счастливой вины. Крутится неномерной диск луны под перстом Люцифера: - Не зарекайся, - звучит, - от любви и войны. Не зарекаюсь. К тому же, весь день под окном лазарета Для разлюбивших навеки, кого не спроси, Крутит шарманку знакомый парнишка из Назарета: "Отче, пожалуйста, Чашу сию пронеси..." По моему обнаженному, влажному телу уродца Тупо скользнула игла. Заточу ее вновь. Кто-то подносит железную кружку к губам и смеется: - Пей, богохульник. - А что это? - То моя кровь. * * * На исходе сумрачного века, В синих брызгах зимнего огня Узкою дорожкой саундтрека Я перехожу границу дня. Новогодний ангел улетает, Суть вещей и слов не отгадав. И меня до дома провожает Постаревший тощий волкодав. Нам с тобою счастья не хватило, Кто-то третий выпил век до дна: Челентанно, Чонкин, Чикатило - Знаковые стали имена. Вечность вновь меняет заголовок, Только все написано давно. Жизнь летит почти без остановок - Вот такое грустное кино. * * * Солнце выросло в небе, Ночь была - не была. На Борисе и Глебе Золотят купола. Птицы лёгкими были, Омывая рассвет: Так младенцев крестили На Руси сотни лет, Опуская в купели Всех небес золотых, Чтобы души летели На младенческий крик: Верю, время отпустит Нас в последний приют. Вот и Оптину пустынь, Говорят, отдают. Там почти что библейский За фасад поворот, И стоит Достоевский Возле снятых ворот. * * * Здесь, посреди российских жгучих зим Так сладко быть среди своих - чужим, И наблюдать за будущим с крыльца. Здесь, где барак раскинул два крыла, Вчера соседка Анна умерла, Она была любовницей отца. Здесь быт напоминает криминал: Сапожник - спился, часовщик - пропал, Фотограф ходит с дыркой под ребром. Здесь в праздники для всех один закон: Пить под гармошку адский самогон, Разбавленный церковным серебром. Здесь можно жить, но обморок тоски Страшнее, чем у гробовой доски. Сквозь щель в стене сочится нашатырь. Здесь жизнь прошла, которую не жаль Переписать на новую скрижаль У запасного входа в монастырь.
ВАЛЕРИЙ ПРОКОШИН. Родился в 1960 году в деревне Буда, Калужской области. Родители перебрались в текстильный поселок Ермолино. Там, в фабричном бараке, и прошли его детство и юность. "Я - обычный советский пацан, алкаша и уборщицы сын". Жизнь предписывала "пить под гармошку адский самогон, разбавленный церковным серебром". Серьезно занялся литературой уже после армии. Публиковался только в местных газетах, а в центральной печати - лишь в журнале "Крещатик" и "Трибуне". В 1990 году в областном издательстве вышли две книжечки стихов "Поводырь души" и "Провинция. Боровск", изданные за свой счет. Через 10 лет совместно с Эльвирой Частиковой напечатал роман в стихах "Новая сказка о рыбаке и рыбке". В 2002 году, несмотря на "тяжелый вес" - 42 года, был назван жюри третьим среди финалистов литературного конкурса памяти 19-летнего поэта Ильи Тюрина. Живет в Обнинске.
