|
ЖЕНЩИНА С МОЛОТКОМ
* * *
Левиафан железных рельс,
скрипящий чешуей вагонов,
везёт-ползёт длинно и сонно,
как ритуал свершает рейс.
Идёт, мгновения в века
сливая, прыгает на стыках.
В железных и звериных криках
гудка - вселенская тоска.
Стремительность его пуста
(смотря снаружи занавески) -
через минуту с визгом резким
застыв, прикусит соль хвоста.
Раскрыты поры для улова,
и жадно всасывает он
толпу насупленных ион,
не знающих такого слова.
* * *
В.
Спать уходящие поезда
лязгают и скулят.
Под креозотом сопит вода
тысячу лет подряд.
Тихо зевающие цветы,
рыбы беззвучный храп...
Ночь опускается с высоты
мягче кошачьих лап,
тише лягушачьего прыжка,
гусеницы стежка.
Под одеялко идёт луна
баиньки в облака.
лишь семафор по-циклопьи бдит
бешеным огоньком,
да на поленнице шпал сидит
женщина с молотком.
В ФЕОДОСИЮ
Там тяжёлые звезды крупны, как орехи,
а орехи горьки, как грехи.
Там неспешные крабы в колючем доспехе
и коньки от подводной сохи.
Там горячее солнце и грязное море
городит на волнах целлофан,
между небом и ним в воспаленном зазоре -
ржавый погнутый меридиан.
И на тысячу лиг никаких параллелей,
пожинают киты урожай.
И скелеты, как в мультике, вставшие с мелей,
так нестрашно зовут: “Приезжай”.
* * *
Дамасские тени по лезвийной глади воды
летят и уходят, и режут прибрежные ивы.
У поздних стрекоз шелестящие крылья красивы -
как синие сколы блестящей на солнце воды.
Но август и сердце - всё лёд, и вода и слюда,
Попытки согреться на солнце, что стынет - все втуне.
И пьяный купальщик, заплывший сюда из июня -
трезвея от льда, сознает, что заплыл не туда.
Заплыл не туда - оттого все выходит не так,
и слишком, увы, хорошо я его понимаю,
стрекозку ушедшего лета все тщетно хватаю -
куда же ты, синеньких крыльев андреевский флаг?
* * *
Чуда не будет - троллейбус его не принёс,
то есть тебя - только жирные бурые брызги.
Остовы яблок моих позднерайских, огрызки
давят колёса. Всё это до боли всерьёз -
вой одиночества в серо-дождливую заверть.
Шесть миллиардов ненужных, не встречен - один.
Брызги. Огрызки. Поток человеческих льдин.
Чуда не будет. Назад бы! Но рай уже заперт.
* * *
Воробышек на тонких ножках
весны не чует под собой.
На всех изведанных дорожках
туман клубится голубой.
Какая уймища дорожек!
Налево есть и на дуэль.
На лужах пузырится дождик,
по головам стучит капель.
И есть модем, но нету печки -
тепла! И это ли прогресс?
По льду набрякшей чёрной речки
бежит собака, как Дантес.
* * *
Носи терновый венец шляпой,
на крест - на вешалку - плащ кинь,
ходи и клюковкой кровь капай
туда, где слишком светла синь.
По всем дорогам души шаркай,
дыши - за рёбрами жги смог,
живи во мне, в темноте жаркой,
мой персональный, как код, бог.
* * *
Вот виварий, вот вычурный бестиарий
врагов, товарок и прочих тварей.
Никакая не жизнь, а парад уродов,
бока болят от переворотов.
Променад гримасок и прочих масок.
Кто при крыльях ещё, не снимайте касок.
Эй, Харон, гарсон, нам, голубчик, водки!
Я разденусь, а вы бронируйте шмотки.
Пригублю и стану искать в зверинце
Человека - того, без пушка на рыльце,
без клыков и когтей, беззащитной расцветки.
Мне покажут: да вот он, вот в этой клетке.
КОРОЛЕВА
Ты не мой паж, но ты, блин, ушёл в гараж.
Некому осадить. Некому остудить ОН,
С2Н5 который. Плотник за дверью вон,
черный такой. Иосиф? Как же, Виссарион!
Знаешь ли, как мне тошно? Друзья превратились в слуг,
Любовники все - в пажей, пажи превратились в слух
у входа. Когда еще плотник сделает дверь мою?
Закрою. Но я открою! Вернёшься - звони, налью.
***
Помертвелые губы. Печальные шмотки.
То, что пишут в стихах, все бывает от водки.
И когда ты с утра предстаешь предо мной,
кожа режет зрачки ледяной белизной.
У воды из-под роз вкус болотно-трамвайный.
Я с балкона блюю на зверинец печальный.
приколи эту брошку-змею на груди
и спасать меня в третью квартиру иди.
Вот пятнадцать рублей на божественный свет.
Но на двери мелком нацарапано: “нет”.
|
|
