Приговоренный к сувенирному кресту

МУХИ СОВЕСТИ

Когда вершина - это дно безмерной пропасти,
и грех - не грех, а божий дар в гниющем слове,
не муки совести - скорее, мухи совести
меня преследуют, учуяв запах черной крови.
И не назвать проклятый рой исчадьем зла
(пусть лучше станут темою запретной),
и не прихлопнуть мухобойкой сна,
не выловить в эфире клейкой лентой.
Проспав полжизни  меж растрескавшихся рам
по окончании убойной вечерники,
они летят в сезон цветенья нежных ран
откладывать в душе свои личинки.
И сердца нет - но есть обратный кровоток,
и дух, нисколько не нуждающийся в духе,
и не раскаянье, а лишь сомненья червячок,
и мухи, мухи, мухи,
мухи, мухи -
над инкрустацией ореховых гробов,
но если Бог, как человек, не вечен,
то труп любви прекрасней, чем любовь,
а мухи совести - живут во ртах ушедших женщин.
Густеет черный смысл и свет потух,
душа уже не здесь, а в первом круге,
гонима армией кровососущих мух.
И снова муки. Нескончаемые муки.

* * *
В гастрономе важности совиной,
смешанной с мышиной мишурой,
в битве за владение свининой
встала ты плечом к плечу со мной.
Свиньи были на крюки надеты.
Над толпой, построенной в ряды,
вознеслись последним чудом  света
спелых туш висячие сады.
На пол лепестки роняло сало,
и в кольце старух с бровями сов
нас с тобой друг к другу прижимало
возле окровавленных весов:
Я смотрел на то, как туши режут,
как свинья в улыбке корчит рот,
как служитель лампочкой сгоревшей
сердце почерневшее берет.
И внезапным отблеском багровым
брызнув из-под топора, стада
показались мне - не гастрономом,
а картиной Страшного Суда.
Среди туш спешивший расслоиться
вспархивал топор и каждый миг
их клевал, как оборотень-птица,
был, как Сатана, красив мясник.
С улицы толпу единым махом
длинно всасывал универсам
и неотвратимо, шаг за шагом
каждого подталкивал к весам:

* * *
Спасибо Сатане, что отнял крест,
и мы послушно повернули шеи
к экранам комнатным, где МММ-инцест -
как знак великого кровосмешенья
с березовою мамкой пацанов,
кутящих на банановые тыщи,
малиновопиджачных казанов,
что протекли на майские Мытищи.
Я знаю - сладкая убийственная связь
продлится до тех пор, покуда Клио
сгорает в телевизоре, кружась,
как бабочка веселенького клипа.
Опять вакансия опасна и пуста,
и словно два сведенных судорогой пальца,
давно остывшая конструкция креста,
врастая в твердь, ждет нового страдальца.

ИЗ "ГЕФСИМАНСКОГО ЦИКЛА"

I
Мне смутно казалось - в крови гефсиманских дерев
течет искривленье пространства. Пустынею Негев
я призван был прыгнуть в двоящийся огненный зев
и небо просил об ожоге в медлительной неге.
Но таяло солнце, которое я осознал,
и медлила рана - лишь тень становилась короче,
покуда три дерева - кедр, кипарис и сосна
росли, как три времени. Крест еще не был сколочен.
Еще на открыло себя измеренье Христа,
и было таким остраненным свеченье прямое.
Всосавшая пустошь, душа оставалась пуста.
Был холм впереди. Позади было Мертвое море...
Зачем же я крал серебро почерневших олив?
Я пробыл здесь, может быть, час, не прозрел и не спасся,
лишь выменял твердь на червивое яблоко белый налив
и тихо проснулся, укушенный мухою Спаса.
В саду, но в другом - приговор ли, благая ли весть,
уже не имело значенья. Кроссовками "рибок"
гербарий был смят. И осталась лишь легкая взвесь
от всей Гефсимании в медленном лете улиток.
Густая трава, обнимая незримый уступ,
к горячим ступням припадала в немом почитанье.
Обломки стрекоз уподобили время кресту,
и я, встав с колен, отодвинул его очертанья.

II
Плоть завещав не погребальному костру,
а саванам грядущих босхов-брейгелей,
приговоренный к сувенирному кресту,
я выторговал крест за тридцать шекелей.
И на себя обрушил монумент,
не веря в то, что мир за ним перевернется.
Боль оттого, что возносящей боли нет,
была  сильней, чем страх бездонного колодца.
Когда хребет ломающую пустоту
я нес по Виа Долороза, это было
страшней, чем приращение к кресту -
мне душу, словно пыль дождем, прибило.
И черт меня, конечно, подери,
но я хоть раз, превозмогая жженье,
у этой пыли попрошу - о подари,
мне запоздалое преображенье!

ЛЕВКОИ
Может, самый смурной из землян,
оглушенный звенящим покоем,
Ты стоишь на могиле семян 
не раздвинувших  почву левкоев.

Почва сдвинула небо слегка,
и над бабой, бредущей к продмагу,
в синеве проплывают века,
не подвластные взору и взмаху.

В небеса так легко заманить,
растворяясь в заоблачном даре,
Но нельзя ничего изменить,
и цветок не спасет эти дали. 

Гной течет из грунтов этих мест
и съедает ботинок украдкой,
ты здесь - как свежевыросший крест,
крест на грядке, лишенной оградки. 

Ты застыл над подземной рекой, 
впавший в транс, подмосковный Гораций, 
всё плывет - крестоцветный левкой
стал исходом твоих левитаций. 

Лучше стоя, наверное, спать
и не тратить последние силы,
потому что нельзя наступать
на беременные могилы.   

 МОСКВА
Как цепок, однако, сей град пустомель, сумасбродов, сутяг,
сей град властолюбцев, громадой своей 
не похожий совсем на хрустальную Ниццу. 
Застрянешь в его почерневших от крови когтях -
как мелкий грызун, остановленный хищною птицей.
Могучие крылья раскрыл кривоклювый гранит,  
тяжелою тенью расплющив легко полуночные строфы,
о, как я ошибся, поверив, что он никогда не взлетит -
он взмыл над землей, и зияющий страх катастрофы
нутро обрывает - вот так скорлупу покидает сырое яйцо,
ломается мертвая кость или бьется стеклянная тара -
земля, разрастаясь в подробностях страшных,
несется в лицо,
я падаю, но никогда не услышу удара
о крышу котла, где вскипает людская уха
из холоднокровных, чешуйчатых и рыбьеглазых.
Сойдя с эскалатора, только и выдоху - Вэ-Дэ-эН-Ха,
готовый к последнему дню
и последнему часу. 

*  *  *
Рухнул мир только светом держащейся лиственной арки,			    
мир осенних сокровищ уложен в гробницу усопшей трухи.
Всё. В любовном флаконе - моем ритуальном подарке,
золотые однажды, уже помутились духи.
Как стареют кристаллы, стираются стройные чувства,
ограненные карликовым, твердолобым стеклом,
убивает любовь пузырьковое ложе Прокруста,
выдыхается страсть, и холодный, как бритва, надлом
переходит с оборванных губ на дороги немые,
на офорте зимы обозначенные кое-как:
Полнокровная жизнь стынет в снежной глухой анемии,
стройка счастья бастует. И мертв идиллический парк.
Резкий воздух прозрения нас разлучает с былыми божками,
но в дурном спиритизме уже, перед гущей на дне,
открывая флакон с потерявшими силу духами,
ты сливаешься с духами давних языческих дней.
И растут за спиною крыла полоумной отваги,
и в крови шелестят голоса - воспари и плыви
к безъязыким курганам, ведь там в ледяном саркофаге
похоронено скифское золото нашей любви.

* * *
Когда прозрачный Днепр течет из-под пера
и огибает мои детские уроки,
я вновь ищу себя на берегах Днепра, 
пока ревет и стонет джип чероки. 
Всё то же русло, как накатанная колея,
Всё так же лето цепенеет на изломе,
Всё тот же памятник. И только я уже не я - 
я утонул и всплыл в чужом объеме.
Джип гонится за стойкой плавных зебр -
с какой из них, как кожу тонкую, сдерут колготы?
Наверно, с панночки:
Но при любой погоде чуден Днепр, 
распахнутый в летейские широты.
На леску голоса, когда нельзя кричать,
ловя мурену на песке родного края, 
я становлюсь рекой, текущей вспять,
не в море, а в беспамятство впадая.
Ревет и тонет - кто? Уже заря
сквозит из вечности. Но лишь глаза закрою -
цветет вода, как медный посох кобзаря,
и льется стершейся
бегущею строкою.     

ПИР
То ли настолько приелись фрукты Матисса с абсентом Дега,
что остается наполнить желудок соцартовским кормом,
то ли мелеет привычная речь, и ее берега
как камышом, зарастают шуршащим поп-корном.
И натыкается пьяный язык на скользящие абрисы - 
новым язычеством выложенные мозаики: 
вискасы, легинсы, сникерсы, тампаксы, памперсы,
рокеры, брокеры, байкеры, домохозяйки:
Звезды ток-шоу или спичрайтеры каждого флюгера,
что разбрелись по лужайкам сочного бакса,
хакеры, хукеры и номинанты на Букера,
и, наконец-то, просто тинейджеры в слаксах. 
Не из пучины, а из речной взбаламученной гущи
рыбка всплывает: "Чего тебе надобно, старче?
Ты подари мне отечество райского Гуччи,
Райского  Гуччи, а заодно и Версаче". 
Мед-пиво пил я на этом пиру, незамеченный гость,
И из зубов выковыривал Пушкина, как буженину,
сыто икая. Постмодернизм это вовсе не пост -
вискасно-сникерсный жор или роял канинный.
Слово не слыша,  и не ощущая оков,
я на конях пустоты ускакал в заязычье
в сопровождении свиты хмельных разудалых божков
в их этикеточном,
их медальонном, брелковом величии.

* * *
Я не люблю поэзии центоны -
ее избыточного поголовья.
В ее крови есть примесь ацетона,
что выдает неважное здоровье.

Я не люблю поэзии концепта -
профессорши, не понятой телятами,
в ней что-то от кошачьего концерта,
с милиционером в Доме литератора.

Когда в лицо ударит кровь минут
среди обломков рухнувшей громады,
какое дело мне, куда идут,
трубя в свой горн, Тимур с его командой.

Я ставлю в вазу кровоизлиянную сирень
и эпитафию слагаю целой школе
тех, кто уже давно лишь тень.
Тень серомраморной эпохи. И не боле.

СЕРГЕЙ СТРОКАНЬ. Родился в 1959 году в городе Новомосковск Днепропетровской области. Детство, отрочество и начальная пора юности уместилась в строчку "Чуден Днепр при тихой погоде". А дальше началось: Индия, Шри Ланка, Гонконг, Тайвань, Малайзия, Япония, Ливан, Сирия, Израиль: Всё это - после окончания института стран Азии и Африки при МГУ. Никто в точности не знает, в качестве кого находился в этих странах Строкань. Тогда же - общение с фантастом Артуром Кларком. Восточная экзотика, фантастические эманации в сочетании с широтой славянской натуры дали буйный дичок - приверженность к сочному поэтическому образу, нашедшую свое выражение в книге "Осы, сентябрь, Осирис". И защита этого образа от морганистов современности - рубинштейнов, приговых, айзенбергов и пр. в задиристой статье "Время кикимор", напечатанной в "Трибуне" 7 июня 2000 года. "Кикиморы" чуют в Строкане крестоносца.