|
НА КРАЮ
* * *
1
Там, где кедр с обломанной вершиной
Над седой стеной монастыря,
Где встает над мокрою машиной
Сизая осенняя заря,
Как в огромной выстывшей квартире,
Где по стенам солнечные швы,
Я живу в пустеющей Сибири
И люблю Марию из Москвы.
В головах Саянские отроги,
Енисей вливается в висок,
Руки, как огромные дороги,
Пролегли на запад и восток.
В каждой я держу по океану,
Не испить, не слить, не уронить,
Как же мне, разъятому орлану,
Самого с собой соединить?
Снег идёт задумчиво и косо,
Головы застыли на весах,
И бессонно крутятся колёса
В головах, машинах и часах.
2
Помнишь, Маша, снежные равнины,
Облаков тяжёлые гряды,
Лошадей заснеженные спины
И костры мятежной слободы?
Помнишь синеватые рассветы,
На окне морозные цветы,
Розвальни, телеги, лазареты,
Перевязки, свечи и кресты?
Помнишь, как ты плакала с причала,
Как ждала, безногого, с войны,
Как меня с тобою разлучала
Полоса взбесившейся волны?
Как ждала годами из острога,
Как крестила с берега в Крыму?
Как меня последняя дорога
Забирала в ночь на Колыму?
Помнишь суету у вертолёта?
Как белели пятнами снега,
И сверкали зеркалом болота,
И дрожала синяя тайга?
Как возили письма на оленях,
Строили дороги и мосты?
Как над океаном на коленях,
Я стоял, слепой от красоты?
Как прошли сквозь столькие разлуки?..
Что же между нами пролегло?
То ли деньги высушили руки,
То ли небу выбили стекло,
То ли ничего не происходит,
То ли одинокий человек
В своем сердце больше не находит
Отраженья гор, морей и рек,
То ли что-то главное забыто,
То ли тебе правда все равно,
То ли мира спятившая бита
Выбивает слабое звено.
3
Снова выезжаю на дорогу,
Всё, как прежде, дали и снега,
Снова ночь. И снова внемлют Богу
Океаны, горы и тайга.
Под капотом тихо и бесстрастно
Пьёт мотор ночную синеву,
Звёзды светят холодно и ясно
Над землёй, которой я живу.
На душе старинная тревога…
И опять заправка, переезд,
Дробь колёс и дальняя дорога,
Как “Корона”, “Креста” или крест.
4
На дороге сумрачно и сыро,
До Урала близко, и уже
Белый “Марк” работы Кунихиро
Не прижмёт плавник на вираже.
Стрелки лобового циферблата
Расчищают память, не щадя,
И мешают зарево заката
С пеленой холодного дождя.
Снова ночь над лесом и степями,
И под синим маревом светил
Кажется ненужными словами
Всё, что я тебе наговорил.
Леденеет крестик на решётке,
Свет восхода льётся в зеркала,
И считают вытертые щётки
Километры мокрого стекла.
5
Больше нет ни юга, ни востока,
Только ветры стылые сквозят.
Маша, ты все так же одинока,
Как и триста лет тому назад.
Ну чуть-чуть… Ну еду… Ну немного –
И споют под утро тормоза.
Почему ж так пристально дорога
Смотрит в запотелые глаза?
Что за непосильная забота
Сводит переезды и мосты?
Впереди огромные ворота,
И открыть их можешь только ты.
Ты открой, и стихнут ураганы
Над моей двуглавой головой,
И тогда охотские туманы
Встретятся с балтийской синевой.
И над этой слившейся пучиной
Я замру, ни с кем не говоря,
Словно кедр со сломанной вершиной
Над седой стеной монастыря.
* * *
Я стою на краю Океана,
Ожиданья, надежды, земли.
Над Хоккайдо полоска тумана
И в Корсаков ушли корабли.
Всё сбылось по пути на дороге
В налетающем косо снегу.
Потому так пронзительно строги
Эти горы на том берегу.
Так по чьей не стихающей воле
Я стою, как стоял, на мосту –
Два крыла, две дороги, две боли
Распластав на огромном кресту?
Вот колышется, светится, дышит,
Обнимает, гудит, говорит,
И имеющий уши да слышит,
И имеющий очи да зрит.
Эту зыбь, не залёгшую к ночи,
Эти дали, дымы, облака.
Лишь бы были прозрачными очи
И, как прежде, спокойна рука.
Спите горы дома и собаки,
Я к утру разгоню пелену.
Я подам предрассветные знаки,
Что приму, пронесу и верну.
Всё верну. И полоску тумана,
И двуглавую долю свою.
Понимает язык Океана
Только тот, что стоит на краю.
|
|
