* * * Невысказанность фразы такова была, что с болью думалось: слова уже не смогут выбраться из связок голосовых. А вырвутся, то сразу взорвутся бесполезно. Голова трещала, не вмещая метастазы коньячных газов, толчею «прости» и мата, нервный шёпот «отпусти», обрывки, что шарахались пугливо в извилинах, как крылья над проливом. Но всё, что полагал произнести, вместилось в бестолковое «счастливо». И уходил. Не уходил, а таял в отчаяньи, не сознавая: та ли, к которой торопился столько лет, насмешливо теперь смотрела вслед или другая. Двери хохотали, распахиваясь в лестничную клеть, пролёты трансформируя в этапы. А после - между водкой и «Анапой» - трезвее становясь, а не пьяней, такую грязь насочинял о ней, что даже карточка её сорвалась на пол. Но… подобрал и закрепил верней. * * * Я в чем-то, видимо, глуплю. Но – не со зла, и не в обиду. По той причине, что люблю запой, как форму суицида. * * * Январь. Электричка. Отсутствие мест вращает все мысли вокруг лошадиной привычки спать стоя, хоть, в общем-то, крест не так уж тяжёл. Опираясь на спину кого-то спиной, отмечаешь украдкой угрюмую твёрдость соседской лопатки. Январь. Электричка. В окне ни хрена не видно, поскольку там – ночь (или утро?), а значит, приходится пялиться на сидящих счастливцев: уткнут в «Кама-Сутру» небритый подросток, а бдящая рядом старуха бросает сонливые взгляды туда же, сквозь разнообразие поз себя вспоминая с винтовкою ТОЗ. Январь. Электричка. Случайная вонь толпу со-стояльцев приводит в движенье в связи с прохожденьем калеки, в ладонь которого сыплется лишь раздраженье. Но кто-то жалеет, и, Господи, вот ладонь наполняется парой банкнот. Калека ж, итожа шальные гроши, внедряется дальше, а робкие вши его в бесконечной тоске по еде спешат раствориться в вагонной среде. Январь. Электричка. Стандартный стоп-кран с прострацией спички уставлен в пространство. В соседнем купе разошлось по сто грамм на рыло с завидным, увы, постоянством. Купе веселится, и снова бутылка проходит по кругу фаллически-пылко, а следом за нею под звон хрусталя привычным рефреном разносится «бля». И в знак солидарности вздрогнешь нутром, припомнив родной абстинентный синдром. Ведь это привычно, когда – тридцать три. Январь. Электричка. Январь. Электри… * * * По льду небес - коньками крыш, давно упившись сном и ленью, скользит народонаселенье, но ты с народом не скользишь. * * * То ли утро так, то ли муторно от того, что аэропорт захлестнуло привычной судорогой кочевых пассажирских орд. Суета, суматоха, сутолока, глотки, локти, толкотня. Вздрогни, утренняя тмуторакань, выплюнь меня в край, где спят бочонки винные, где красавицы невинные в случайном сне сладко вспомнят обо мне… * * * Бродить впотьмах, ломиться в двери, в тоске слоняться по гостям, пытаться хоть во что-то верить: в любую дрянь, в любой пустяк. Корячась в сумраке истерик, давиться водкой и стыдом и без борьбы – в бреду безверья – брести покорно в жёлтый дом… Но у черты, где, спившись к чёрту, уже взойти на эшафот, поверить вдруг случайно чётко, что кто-то всё-таки спасёт. И рваться истово от края к своим друзьям, к врагам своим, к кому, зачем ещё не зная, но зная, зная: надо к ним! И чистым честным майским утром, решаясь жить на новый лад, вдруг разрыдаться почему-то, узнав забытый милый взгляд. И вновь, как раньше, в светлой муке кричать «люблю», шептать «прости», позволить взять себя за руку и за собою увести… * * * Ай да май! То зной, то слякоть. Солнце светит. Дождь - стеной. Снег пошёл, но снег, однако, что-то очень проливной. Прогуляемся, давай: всё же май, хотя дрянной. Слышишь, громыхнуло где-то? Может, завтра хлынет лето. Ты одета? Побежали, попрощаемся с весной. * * * Неволя, воля – только боль, не боле. Но наша боль суть свет и высота. Поскольку нам, увы, достались роли двух перекладин одного креста. И пусть, отбросив собственную парность, мы повторяем старый парафраз, простим судьбу за перпендикулярность, силком пересекающую нас. * * * Полночь. Ливень. Хлип калитки. Стук в стекло. Безликий шаг. - Кто ты? Нищий ли калика или блудная душа? По крыльцу всё ближе поступь и – расплатой бытия (явь ли, грезится ли просто?): - Ты же – я? Но ведь – не я! Боже! Ожил морок мрака, след столетий описав, но: - Я простил тебя, Иаков… - Как я рад тебе, Исав… * * * С палитры алым, глянь, как грянули сентябрьски искренне и резко рябины – рябины багряные – по пряным гребням перелесков. В них – ключ всего: когда-то загодя под росный бред ветров восточных, дробясь на гроздья и на ягоды, как паузы на многоточья, они так чисто и так истово, так человечески случайно бессонно бронзовыми листьями звонили о твоем начале. И там, где рано или поздно ли ты сам себе поставишь прочерк, вот также многоточья, гроздьями качаясь в перекрестьи строчек, звоня заклятьем, заклинанием, ниспровергая до основы, не поминаньем, пониманием в три дня тебя подымут снова… * * * Как пьяный художник, пропивший последние краски, в отсутствии слов задыхаясь и свежего воздуха, стоишь на юру и молчишь, опасаясь огласки истерик своих и дороги без света и просыха. Привычный мир вывернут наискось странными мыслями и в мешеве мнений и истин, пути согласующих, деленье толпы на продавшихся и независимых вдруг стало неполным и вовсе не всеописующим. Империя пала, что, в принципе, дело обычное, но не без эксцессов, и сквозь эпилоги ненужные совсем уж неясно, что будет и что делать нынче нам: сушить сухари или все-таки чистить оружие. Но как бы то ни было, небо вечернее розово, и как бы то ни было, нивы весенние зелены, и как ни юродствуй, Россия осталась берёзовой, и в избах крестьянских по-прежнему стены побелены. Всё то же: чёт-нечет, быль-небыль, мужчина и женщина, сумятица – днями, а вечером – музыка Из окон, и кипенью нынешней гении также обещаны, как сто лет назад, и как триста и, в общем-то, Испокон.
