ПРОПУСК НА КРЕСТ
* * *
П. Горбунову
Пропусти меня ночь, пропусти – ну хоть раз – не мишенью,
не шарахаться шорохов, только с порога – чужак,
пропусти меня в август услышать смятенье и шелест,
запрокинувшись к звёздам, как если бы – к звёздам сбежав.
Пропусти меня в Спас, в ворожащие кроны и крыши,
в Божий сад, в спелый свод, на который не хватит молитв,
пропусти меня в мир, где негаданно длятся и дышат
позабытые в этой далёкие жизни мои.
Пробавляясь грошовым, к столетним стволам прислоняясь,
бредил в слух, торопя, как калиткою хлопнет – «Тесней!»
Пропусти меня в август, на муку, на крест, на Солярис,
где минувшее – плоть, пусть не так, не на столько, но с ней.
Пропусти меня в август, где звёзды и кроны полощет,
как в щемяще других, где такие же бродят в бреду,
перебором листвы – осторожным, вслепую, на ощупь,
точно яблони шарят в чужом и чернейшем саду.
Я хочу, чтобы память была, как касанье,– не сниться,
а как август, как в август – руками нашарить в листве.
Пропусти меня с ним шаг ступить и немыслимо слиться,
как тогда, как тогда – в бесконечном и добром родстве.
1974
* * *
Родимых примет хоровод.
Балтийского неба дыханье.
И это во мне не пройдёт.
И это не станет стихами.
Я жизнью за них заплачу
и вряд ли останусь внакладе,
но я не могу, не хочу
силком приучать их к тетради.
Пусть будут они наяву,
всегда, а не как просветленье,
затем, что я ими живу,
а вспомнить о них – преступленье.
1982
* * *
Лоб в испарине. Задница в мыле.
Как положено, в пятках – душа.
Пожурили, пугнули. Простили.
От-пустили. И жизнь хороша.
Не поклонник далёких Америк,
не глашатай кремлёвской братвы.
Уползай на спасительный берег,
берег Сороти? или Протвы? –
всё равно. На глаза изоленту,
вату в уши – и впрямь благодать.
В главной роди «Судьбы диссидента»
ты себе не позволишь страдать.
1989
* * *
Обитатель убогой обители,
исподлобья глядящий на свет,
превращает в товар на любителя
горький воздух отравленных лет.
Он его наглотался до одури,
до отврата, до края, до дна,
труса праздновал, праздновал лодыря,
а дорога, как прежде, одна.
И не стоила опыта сточного,
злого ухарства, пьяной руки
эта чаша и ноша бессрочная,
в нем живая ему вопреки.
Пусть знамения страшные сеются
чередой непроглядных дождей,
трудно верить и стыдно надеяться,
но Господь милосердней людей.
1992
* * *
Лицо сродни расстрелянной мишени,
и без труда читаешь по лицу,
что долгий опыт саморазрушенья
благополучно близится к концу.
Спеша в давно намеченное устье,
и то, что будет, зная наперёд,
ты наблюдаешь без тепла и грусти,
как следом за тобою в свой черёд
чужая юность, разливаясь Волгой,
вгрызается в незыблемую твердь
и к памяти недоброй и недолгой
торопит унизительную смерть.
1993
* * *
... Я так долго с тобой разговаривал, что не могу
ничего из того, что сказать собирался, а, впрочем,
сам себя распиная на грязном, раскисшем снегу,
не солгу – всякий выход неточен
и неважен, когда и один – не один,
пробираюсь вслепую, наощупь, как с бреднем,
с этим бредом, который – единственный мой господин,
по Таврической или на Среднем.
Под ногами плывет и скользит тротуар,
лихачами под самые стены заляпан.
Надо просто стравить этот пар.
Приоткрыть этот клапан.
Перейти на щадящий режим.
Отступить. Опустить в безответном конверте.
Ты прочтешь и поймешь. А простишь, если жизнь –
только приготовление к смерти?
Да неужто же промельк и посвист – лишь повод для слов
и для этого в глотку вцепился?
Я устал, я смертельно устал, но еще не готов –
я еще не вернул то, что я задолжать ухитрился.
1993
* * *
Ночь проходит? – надеюсь, проходит, надеюсь, скорей,
чем проходит мой век и глухая вражда с этим веком.
Я очнусь на ходу под рассеянный свет фонарей
на Фонтанке, Обводном иль где-то, где не с кем и некем
заслониться от чувства, что век мой меня доконал
и уже не отпустит, не даст ни глотка кислорода.
Светофор. Переход – через улицу, через канал.
Воровская приглядка в чернильную, вязкую воду.
Пересвист упырей, собирающих с города дань.
И накаты охоты, которая пуще неволи.
И обширный вневременный мир. И Господняя длань
над бездомной душой на игле петропавловской боли.
Ночь, конечно, проходит, но прежде доводит до слез
и заводит в тупик, и вбивает в бетонную стену,
может, только за то, что еще школяром, но всерьез
из предложенных трех выбрал третью
– СВОБОДНУЮ ТЕМУ.
1995
* * *
Без тебя всё едино и всё – к шабашу,
А как вспомню, что есть – за живое берёт.
Я ищу к тебе путь, но идти не спешу
(то есть ты не торопишь: всему свой черёд).
Ты ведёшь аккуратно: не тянешь кишок,
Растворяя навроде кругов на воде,
то приблизишь к себе на стежок, на вершок,
то забудешь впотьмах. Ты нигде и везде.
1996
* * *
Никакая польза или выгода,
не до дыр затверженный урок,
это жажда жажды, жажда выхода,
откровенья, омовенья в прок.
Капельное, точечное, узкое,
сквозь тебя – едва, едва, едва,
это не виденье и не музыка,
непереводимое в слова.
Это нечто долгое, тягучее,
метроном, морзянка из нигде,
воля волн и токов, воля случая,
поворот к оставленной звезде.
Это нечто вроде растворения
в глубине последнего глотка,
это непомерно и вневременно,
ибо вечность слишком коротка.
1996
НОЧНОЙ ПОВОДЫРЬ
Он ныряет в беззвездную ночку,
он шныряет, гулит до зари
и, за пазухой грея заточку,
набивается в поводыри.
"Может, вздрогнем?" – ухватка бандита
вкупе с дребезгом, мелкой крупой.
Будет дешево? Будет сердито?
(Вероятней – второе.) Запой,
и до фени, что катит, что крутит,
что ни тени за ним, ни следа,
что уводит глухим междупутьем
от жилья и тепла в никуда.
Камышовые заросли. Темень.
Торфянистое зыбкое дно.
Мне б очнуться растеньем – растеньям
этой темени знать не дано.
Отстает. Достает. Прилипает.
Осторожен. Нахрат. Ядовит.
То ли душу мою покупает,
то ли выпустить дух норовит.
Он похож на какой-то ужастик,
но какой? Разглядеть не могу –
то ли хвост у него, то ли хлястик
бьется в ноги, мешая в шагу.
И давлюсь любопытством с опаской,
и плетусь за исчадьем греха,
что возникло недоброю сказкой
и исчезнет под крик петуха.
1997
* * *
Тузы из рук или обуза с плеч –
не то, не так… А вся-то недолга –
прочувствовать, проникнуться, просечь:
ты получил своё от пирога.
Не стоит городить да бередить,
что жизнь была,
пора благодарить и выходить
из-за стола.
1998
* * *
О.Парамонову
Напахав на ликбез и сподобившись орденоносцу,
Всё одно – ты похож на себя и почти что родня.
Оттого-то и важно пройтись по снежку да морозцу
на могилку Г. П., к своему для тебя и меня.
Так сказалось. Прости. Я себе ничего не присвою,
Ничего и не нужно уже, ибо гонит волну,
Где кладбищенский спичечный лес, словно пламя свечное,
восприимчив к дыханью небес и подстроен к нему.
Что ещё остаётся прожившему горлу в угоду? –
отрубившись по-русски, чуть свет по-английски уйти.
Только всё потеряв, человек обретает свободу.
Мы на верном пути.
1999
* * *
То ли волчица-луна, то ли сбитый засов
у покосившихся и беспризорных ворот…
Время сочится в воронку песочных часов,
а за свободу и смерть предоплату берёт.
Я заплатил и свободен ни петь, ни читать.
Пусть распадается и порастает быльём,
мне хорошо с моим веком мой век коротать,
пересыпаясь песчинкою в новый объём.
2000
МАРИОНЕТКА
Это ведёт незримо и эта власть
необходимее мудрости мудрых книг.
То, что её помимо, - не в кайф, не в масть
и не смертельно – даже пусть в кость и в стык.
Ибо немного значат мыльные пузыри,
кущи кофейной гущи, подсчёт ку-ку.
Коли язык утрачен – не говори
или смени партнёра по языку.
То, что серьёзно, ещё не совсем всерьёз,
так что пустым отчаяньем не греши,
а препиранья с миром себе под нос –
больше привычка, нежели крик души,
больше натура. Коль не сменить кровей,
не суетись, не шустри воровским трудом:
ты под своим числом, под звездой своей
определён единожды и ведом.
Чтобы пройти как должно свой путь земной,
это куда существеннее, чем тропа.
Не оборви верёвочку за спиной –
привод любого сюжета, поступка, па.
Чувствуешь, жертва сглазу, такой-сякой,
впору качать права да крушить бока,
но обрываешь фразу, махнув рукой,
будто бы по приказу издалека.
Воды сомкнутся, прощально блеснёт блесна…
– Выдернет, вытянет, чтоб отыграть на квит
смятым обрывком впервые цветного сна
неба закатного малахит.
Чтобы не выпало – аут, расход, распыл,
выдернет, вытянет из лабуды любой
Тот, Кто тебя задумал и сотворил
по своему подобью, но не собой.
2000
МИЗАНТРОП
Это ещё не ступор, ещё не кома,
это – всего поддержание статус кво.
У меня нет адреса, телефона,
имени. Ничего.
Ни единой соломинки или зацепки. Скоро
из словаря останется только «пусть».
Выцветшие глаза знают цену точки опоры,
поэтому ни за кого и ни за что не держусь.
Пусть без меня рассыпаются мелким бесом,
тянут данайский дар, как заветный приз.
В царстве теней, величающих тяжесть весом,
вес – это тяжесть, которая тянет вниз.
2001
* * *
Неучастник процесса, насупленный сыч, старый хрыч,
безутешный насмешник над некою пташкою синей,
я способен казаться своим (под чужой магарыч),
но, вполне осознав, что овчинка не стоит усилий,
и не тщусь, и не тешусь – своё в одиночку тяну.
Принимая четыре стены за искомое место,
Превращая сношения с миром в приём на дому,
Я понятен ему, но понятен за вычетом текста,
То есть – краем, бочком, как «сушёная вобла», как
«патологически злой», как «глашатай исчадья анафем»
и т. д., и т. п, - весь набор полуправд, вся крупа
ярлыков и кликух, непригодных ни на фиг, ни на хрен,
ибо вскользь, а не в тему. Я жив в неоплатном долгу
перед Господом Богом, в упрямом своём постоянстве,
на скамейке у храма, в который войти не могу,
и под крышей науки дышать в безвоздушном пространстве.
2003
* * *
Мне много лет. Мне говорят давно:
«Восстань, Поэт, и виждь, и внемли», - но
ведь я не опереточный злодей,
чтобы глаголом жечь сердца людей,
не мелкий прохиндей, чтоб без стыда
их обольщать дорогой в никуда,
не Соломон и не энтузиаст,
чтоб впаривать им свой Экклезиаст
невесть за что. Уж лучше не мыча
и не телясь, пока горит свеча
за здравие моё, и наяву
я не живу, но всё-таки живу.
2006
* * *
А. Рябихину…
Телефонный звонок.
Анекдоты больничек кромешных.
Слава Богу, Санёк,
Ты такой же, как я, пересмешник,
Даже метя в тираж,
На одышке да на раскорячке
9Ибо, помня литраж,
несерьёзно пенять на болячки).
Было время для роз
Без шипов. Были полные соты.
Проходил правый «кросс»
И мячи залетали в ворота.
И почти что всегда
Приглашали на дамское танго.
И светила звезда
Погружениям без акваланга.
Всё пошло на распыл,
видит Бог –
по делам и награда.
Что имел – не ценил,
не сберёг
и не надо,
ибо дерзость и прыть,
и распашка на здешнем раскате
не затем, чтоб копить,
чтобы тратить.
Отмотавши свои К., П., З.,
оттоптавши ничейные тропки,
мы не стали Н.З.,
но сгорим, точно топливо в топке.
2006
* * *
Мне давно всё едино – на дне, на плаву,
я давно безразличен к блажным и облыжным,
где-нибудь как-нибудь я свой век доживу
под всегдашним давлением верхним и нижним.
Поперечный устоям души капитал
не похерят уже ни капрал, ни священник.
Все достали меня и никто не достал
(мимо кассы палили, видать, мимо денег).
Вот и чудненько. Загодя зная итог,
ни о чём не прошу, ничего не мусолю.
Пара-тройка друзей да поклонниц пяток –
вот уже и читатель. Мне этого вволю.
Где-нибудь… что-нибудь… как-нибудь… как с куста…
Пусть здесь всё преходящее и проходное,
пусть давно всё едино, но совесть чиста
перед Господом Богом и речью родною.
2007
