ПОСЛЕДНИЙ СЕНТЯБРЬ
(Как умер поэт Юрий Влодов)
ОТ АВТОРА
В середине сентября я решилась положить в больницу моего мужа Юрия Влодова. В первый, и, как оказалось, в последний раз в его жизни. При мне он никогда в больницах не лежал, а прожили мы с ним 27 с половиной лет. Поэтому так нелегко мне было это делать. А сам бы он ни за что туда не лёг. Но дальше ему уже было невозможно находиться дома, так как реально надо было его обследовать, выяснить, что там с ним такое? 26 января 2009-го года с Влодовым случилось что-то вроде лёгкого удара: слегка отнялась речь и онемела правая рука. Но ложиться в больницу он отказался. И действительно, вскоре речь и рука восстановились. Но месяца через три он стал частенько терять сознание и падать, где придётся. Но в больницу он и теперь ехать побоялся. Так прошло всё лето. И вот сейчас, в сентябре, 15-го числа, я должна была примерно на месяц лечь с нашей четырехлетней внучкой Ритой в неврологическую больницу. Но с кем оставить Влодова? Тогда-то я и решилась скрепя сердце отправить его в больницу - другого выхода у нас просто не было.
С этого дня я стала вести обо всём происходящем небольшие записи в своих тетрадях. Так как Влодов впервые оказался в больнице, мне хотелось осветить этот факт для истории. Я ведь не думала тогда, что он умрёт. Тетрадь с этими записями год пролежала на его полке в шкафу, очень тяжело было их перечитывать и вводить в компьютер. Но, в связи с годовщиной его смерти, я решила эту тетрадь достать. И кое-что опубликовать. Предлагаю вашему вниманию эти записки, которые я назвала «Последний сентябрь».
ВЕЧНАЯ ТЕМА
Это был самый последний сентябрь в его жизни. Он так боялся этих сентябрей. Именно после этого месяца начиналась холодная и промозглая осень, а за ней и морозная зима. И надо было опять готовиться к выживанию. Напрягать все свои жизненные силы, чтобы перемочь эти тяжёлые дни. Голодать, холодать, унижаться перед своими учениками, перед графоманами, которые жили тепло и сытно в своих уютных квартирах и втайне подсмеивались над ним, над гением, над его бытовыми мучениями. Хоть он и писал гениальные стихи, и все вокруг это признавали, и преклонялась в этом плане перед ним, быт свой он устроить совсем не умел. Жил, как придётся, наперекосяк. Вот тут уж можно было повыхаживаться над ним, поунижать его за ночлег, за тарелку пустого супа, помучить чтением своих бездарных стихов. Потом он писал об этом:
Вечная тема моя: Зеркало, ворон, змея. Стало быть, в этом я спец – (Зеркало. Ворон. Слепец.). Мерзну под лестницей я… (Зеркало…Ворон…Змея…) Хрупаю постный супец. (Зеркало. Ворон. Слепец.). Сыто глумятся друзья, (Зеркало, ворон, змея). Дарит монетку скупец! (Зеркало! Ворон! Слепец!). Спит Магдалина моя… Зеркало…Ворон…Змея…
Он так хотел, чтобы всё это закончилось. И закончилось именно в сентябре, перед наступлением осени-зимы, перед своими мучениями. Поэтому и день выбрал для ухода почти последний, сентябрьский, 29-е число. И в этот раз у него получилось.
13 сент. 2009 г.
ОТПРАВКА ВЛОДОВА В БОЛЬНИЦУ
Я, конечно, понимала, что это довольно тягомотная процедура, но не предполагала, что настолько. Оказалось, за эти годы много чего изменилось, и положить человека в больницу стало не так-то просто. Я приготовила паспорт, медицинский полис Влодова и позвонила в скорую. Объяснила, что у него температура 39, 4 на фоне предполагаемого инсульта и преклонного возраста.
Машина приехала минут через пятнадцать, благо, было воскресенье, и дороги почти все были свободными. Вошли двое: женщина лет тридцати пяти и молодой человек в очках. Более-менее культурная бригада... Сразу же стали спрашивать, что случилось. Ещё раз объяснила про высокую температуру, инсульт и преклонный возраст. Они стали спрашивать у Влодова, что у него болит. Он ответил: «Всё...» Они стали его осматривать. Я сказала, что его надо бы госпитализировать. Врач спросила, а с каким, собственно, диагнозом? Я ответила, что подозрение на инсульт, а также высокая температура. Разве этого недостаточно? Но им нужно было что-то более существенное...
К слову сказать, врачи и больницы, с тех пор как полтора года назад мы потеряли нашу дочь, стали вызывать у меня панический ужас! Так что мне было нелегко отправить в больницу Влодова. В принципе, он и сам бы мог лечь в больницу, если бы захотел. Он был в сознании и мог набрать номер телефона. Но он никогда в жизни не лежал в больнице, и врачей боялся страшно. Единственный врач, к которому он когда-либо обращался, был стоматолог. Это когда ещё были зубы, а когда они кончились, то и в стоматологи стали без надобности.
Но всё-таки врачи согласились его госпитализировать, потому что было видно невооруженным глазом, что он очень плох. Они послали меня искать четверых мужчин, чтобы отнести его в машину на носилках. Я спустилась вниз, нашла там какого-то, проходящего мимо парня, также попросила помочь мне нашего охранника и водителя скорой. Мы поднялись в квартиру.
Когда вошли, Влодов лежал наполовину раздетый и из верхней части левой руки торчал большой комок. Рука была как бы изломана. «Что это?» – с изумлением спросила я. «Это перелом, – ответила врач. – Вы когда его в последний раз осматривали, раздевали?» - «Ну, примерно неделю назад, когда его купала». «И вы что, не знали, что у него здесь творится?» - «Нет, конечно, откуда мне знать, этого у него раньше не было!». Я действительно не знала. Сколько, интересно, дней он лежал вот так, с открытым переломом? Ужас!
«Всё ясно, – сказала врач, – оформляем его с переломом».
Влодова положили на носилки и понесли вниз. Занесли в машину и стали прямо в ней накладывать шину на перелом. Меня попросили подождать снаружи. Минут через десять, наконец, всё закончили, пригласили меня в машину и мы поехали.
Я спросила, куда его везут? Мне ответили, что в 64-ю, на Вавилова, это в районе метро «Ленинский проспект». Не так уж и близко, но не так уж и далеко. Прямо под боком у Тони. Позвоню ей потом, она сможет навещать его при случае. Я-то уже буду в то время с ребенком в другой больнице и ходить к нему вряд ли смогу.
В больницу прибыли где-то в 20.30, долго ехали по территории куда-то вглубь, в травматологию. Привезли, положили на носилки, стали оформлять поступление. Потом врачи скорой уехали, передав Влодова врачам приемного отделения.
Через некоторое время его завезли в один из кабинетов, где была раковина с водой. Здесь меня подвергли первому допросу. Что с ним произошло, откуда у него перелом? Я рассказала про предполагаемый инсульт и его многочисленные падения.
В скором времени из кабинета его снова вывезли в коридор и поставили носилки прямо у входной двери, которая все время открывалась-закрывалась - привозили новых больных, ходили туда-сюда врачи и санитары скорых. У дверей было холодно, а то, что у больного высокая температура, и, возможно, пневмония, - никого не волновало.
Влодов всё время ёрзал на носилках, подбираясь к краю, и если бы меня не было рядом, он уже не раз бы упал. А врачи оставляли его одного и надолго. Тут он к тому же запросил пить. Но к кому бы я не обращалась, пить ему никто давать не хотел, говоря, что здесь у них никакой воды нету, разве что в кабинете из-под крана. Я просила какой-нибудь стакан или кружку, чтобы напоить его хотя бы из-под крана, но кружку ему тоже давать не захотели, говоря, что у них и кружек тоже нет. А как же они сами тогда пьют, интересно?
Я уже начала сомневаться, правильно ли я поступила, привезя его в больницу. Прошло уже вон сколько времени, а они ещё даже толком и не начинали его оформлять! Человек с высокой температурой, с переломом, лежит на этих чёртовых носилках, умирает от жажды, а им всё равно! Как же я не догадалась взять хотя бы бутылку с водой? Вот что теперь делать?
Через некоторое время к нашим носилкам подошёл какой-то уродец-лилипут с чемоданчиком в руке, открыл его и достал инструменты для взятия крови.
«Вы, что, прям здесь её будете брать?» – ужаснулась я.
«Прям здесь», – невозмутимо ответил уродец. Он уколол Влодову палец, набрал в пробирку его кровь. После этого также незаметно исчез, как и появился.
Затем Влодова опять повезли в первый кабинет. Пришёл другой врач и начал по новой задавать мне те же самые вопросы. Влодов всё время просил пить, но никто на его просьбы по-прежнему не реагировал. В какой-то момент, когда в кабинете никого не было, я напоила его из своих рук прямо из-под крана и попила сама.
Затем его снова вывезли в коридор дожидаться очереди на рентген. Мы опять отстояли минут двадцать у входной двери под сквозняками. Наконец, кабинет освободился, и я завезла его вовнутрь. Ему сделали снимки сломанной руки, живота и головы. Снова - в первый кабинет. Снимки уже были готовы, и врачи начали их просматривать тут же, на экране. Подтвердились открытый перелом левого плеча и левосторонняя пневмония. Пришёл анализ крови, оказался очень низкий гемоглобин - 89 единиц. Прощупали ему живот. Сделали кардиограмму. Обнаружили проблему с сердцем, чуть ли не инфаркт. Всё время спрашивали, а не пьёт ли он? Отвечала, что сейчас нет, но раньше пил очень сильно. В перерывах я поила его из-под крана водой, набирая воду в ладони.
Время неумолимо близилось к одиннадцати ночи. На улице давно стемнело. Интересно, когда это всё закончится, и как мне потом отсюда выбираться? Путь-то неблизкий, на Юго-Западную, да и место не очень приятное, чтобы ходить здесь по ночам.
Теперь они повезли его в ближайший кабинет накладывать гипс на руку. Меня попросили подождать за дверью. Я спросила, долго ли ещё это продлится, и нужна ли я еще здесь? Мне сказали, что нужна. Стала ждать. Минут через десять гипс наложили и вывезли его в первый кабинет.
Опять стали рассматривать снимки головы, но, видно, своих знаний по этому вопросу не хватало, решили позвать нейрохирурга. Откуда-то из другого корпуса. Я спросила, когда же он может прийти? Мне ответили, что, возможно, через полчаса. Было уже полдвенадцатого. Я сказала, что больше я тут оставаться не могу, мне надо ехать, у меня дома ребёнок с няней, и няне уже нужно уходить. Они спросили, неужели мне неинтересно узнать, что у него с головой? Я ответила, что интересно, конечно же, но с таким же успехом я могу узнать об этом и завтра утром, он с такой головой живёт уже несколько месяцев, и ничего. Пока ещё не умер и даже в сознании. Вряд ли за ночь с ним что-либо случится. Если конечно, врачи не постараются. Они нехотя меня отпустили.
Я осторожно пошла по дорожке прямо, предположительно в ту сторону, где должен был находиться выход. Мимо меня то и дело проезжали машины скорой помощи. Наконец, достигла до выхода, вышла на улицу. По этой улице, по Вавилова, которая шла параллельно Ленинскому проспекту, шли трамвайные пути. Перешла на другую сторону, на трамвайную остановку. Отсюда ходили трамваи до метро «Университет» - 39-й и 14-й. Стала ждать, но никаких трамваев не было. Прошло почти полчаса... Остановилась какая-то машина. Водитель был подозрительный, не очень-то хотелось к нему садиться. Я решила, что если возьмёт до Очакова не больше 500 рублей, то поеду, нет, буду ждать трамвая. Сказал, что возьмёт 300. Что-то подозрительно мало. Но… ведь как-то надо до дома, в конце концов, добираться. Села, поехали.
Самое главное в таких поездках следить за дорогой. Чтобы никуда не завёз, мало ли что. Время-то позднее, а дома ребёнок ждет. Мне нельзя рисковать.
Дорогу я приблизительно знала. Сейчас надо немного проехать вперёд до улицы Дм. Ульянова, а затем - свернуть по ней направо и выехать на Ленинский проспект. А потом можно всё время прямо ехать до Дома туриста, после – свернуть опять направо в сторону Юго-Западной, ну а там уже родные края и до Очакова – рукой подать.
Водитель проехал немного вперёд, свернул вроде как в означенном месте на Ленинский, потом зачем-то развернулся и поехал с проспекта назад. Мне объяснил, что ему удобнее ехать по параллельной улице. А эта параллельная улица всё дальше уходила в сторону от нужного мне маршрута, от Ленинского проспекта. Мне это не очень нравилось. Улицы шли всё темнее и темнее, и я все больше теряла ориентацию. Показались Воронцовские пруды, это, кажется в районе Новых Черемушек, ну и зачем мне Черемушки? Какое они отношение имеют к Очакову? Я сказала об этом водителю. Он почему-то перепугался и стал меня успокаивать, что не надо его бояться, что он - строитель, а не кто-нибудь ещё. Ну да, строитель…Так я и поверила. Строители спят сейчас, а не ездят по тёмным переулкам.
Он тут же резко свернул направо и почти сразу выехал на широкий проспект. Я спросила, что это за проспект? Он сказал, что Ленинский. Надо же… А куда это мы по нему едем? Дескать, в сторону центра. А зачем? Мне нужно в противоположную сторону, на Юго-Западную. Чёрт-те что прям! Наконец, он развернул машину, и мы поехали в нужном направлении. Очень быстро добрались до Дома туриста. Я так и не поняла, зачем было ездить по этим параллельным переулкам? Мы бы уж давно были у дома, если бы сразу поехали по Ленинскому проспекту. Может, он чего хотел сделать, а потом побоялся?
Наконец, он подвез меня к дому. Взял почему-то не 300, а 250 рублей. Поднялась в квартиру. Был уже час ночи. Ребенок давно спал. Отдала няне деньги. Она ушла домой. Я разделась, легла в постель. На душе было неспокойно. В первый раз за много-много лет я находилась в квартире одна - без Влодова.
Было такое чувство, что я оправила его не в больницу, а на тот свет.
14 сент.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВЛОДОВА В БОЛЬНИЦЕ
На следующий день, 14 сентября, я отправилась проведать Влодова.
Войдя на территорию больницы, я прошла в справочную узнать, где он сейчас находится, куда его положили. Мне ответили, что пациент Влодов лежит сейчас в 11-м корпусе, в травматологии, в 13-м отделении. Это 3-й этаж, 310 палата. Состояние у него удовлетворительное, температуры нет. Меня это удивило: куда ж она делась? Ещё вчера была 38. На снимках обнаружили пневмонию, а температуры нет. Не мог же он за одну ночь чудесным образом исцелиться? Значит, сведения неверные, это как минимум.
Стала искать 11-й корпус. Это оказался тот же самый корпус, куда его вчера ночью привезли. Значит, из приёмного отделения, его просто-напросто подняли наверх.
Вход в само отделение был в другом месте, не с торца, куда подъезжала скорая, а с фасада. Двери с фасада были раскрыты, но я не знала, действительно ли это вход в травматологию или может быть, куда-нибудь ещё. Потому что сбоку от этого корпуса стоял небольшой флигелёк и на нем был указатель «Ритуальный зал». Стрелка указателя указывала на раскрытые двери 11-го корпуса.
Я спросила у стоящих около двери мужиков, где здесь вход в травматологию. Они показали на раскрытые двери. Значит, всё-таки, сюда… Я была неприятно поражена этим погребальным указателем. Я ведь шла проведывать Влодова, и то, что мне встретился такой указатель, не предвещало в итоге ничего хорошего. Все эти кладбищенские приметы сбываются. С тяжёлым сердцем я прошла вовнутрь.
У входа сидел охранник. Я спросила, как мне пройти в 13-е отделение. Он сказал, что нужно подняться на лифте на 3-й этаж, но сначала следует купить бахилы на обувь, которые продаются здесь же, в магазине, на 1-м этаже. Я прошла в магазин. Это был обычный киоск, в котором продавались вода, чипсы, шоколадки, какие-то пирожки, йогурты… Я купила бахилы и поднялась на этаж.
Вид больничного коридора производил удручающее впечатление. Я стала искать 310 палату. Нашла, заглянула туда. Там лежали двое мужчин. Ещё две кровати были незанятыми. Но Влодова в палате не было. Я перепугалась. Куда он мог деться? Если его в палате нет, то, может, он уже умер, а в справочную об этом ещё не сообщили?! Вышла из палаты и прошла немного вперед, раздумывая, где его теперь искать. Рядом, в коридоре, точнее, в коридорной выемке, было организовано целое лежбище: здесь стояло шесть кроватей, на которых лежали больные старики. Среди них я и обнаружила Влодова. Было как раз время обеда. На его тумбочке стояла какая-то больничная бурда, в ней плавали кусочки солёных огурцов. На второе была гречка, политая соусом. Кто-то влил во Влодова пару ложек рассольника, и он бездумно шамкал беззубым ртом, пытаясь прожевать то, что ему положили. Глаза у него были прикрыты.
Я поздоровалась. Он вяло шевельнулся, не открывая глаз. Я положила руку ему на лоб: температура у него была и явно немаленькая. Он лежал под одеялом совсем голым, оставили только носки. Я принесла ему картофельное пюре, домашний бульон, памперсы, воду. А также детский поильник. Налила воду в поильник и стала поить его. Он выпил довольно много. Вряд ли здесь его поили, воды нигде не было видно. На тумбочке стоял стакан с какао. Каким образом он должен был его выпить, если не мог двинуть ни рукой, ни ногой?! Да и вообще, такая пища была явно не подходящей для тяжелобольного. От принесенного пюре он тоже отказался. Я спустилась вниз, купила йогурты и детское яблочное пюре. Покормила его двумя йогуртами. Больше он ничего есть не стал и отключился, уснув.
Пришла санитарка и стала забирать тарелки с недоеденной едой. Я начала ей говорить, что не мешало бы его покормить йогуртами и пюре, когда он проснётся. Он такую пищу, какой его пытались тут накормить, есть не может. Но женщина сказала, что она только разносчица, никого кормить не собирается, и ушла, недовольно гремя тарелками.
Что получается? Приносят пищу тяжелобольному человеку, который сам её съесть не может, потом также и уносят. С таким же успехом могли и вовсе её не приносить! Это привело меня в ужас! Ведь человек, который сам не может есть, если никто из родственников за ним не ухаживает, таким образом может элементарно умереть с голоду! Вот что творится в этих больницах, ведь не зря я так не хотела его туда отправлять! Оставив всю принесённую еду и памперсы на тумбочке, я пошла искать лечащего врача. Ординаторская была неподалеку. Врач как-то странно отреагировал на моё появление. Он сказал, что у моего мужа травма головы, опасная для жизни, это заключение нейрохирурга и сейчас они увозят его в реанимацию. И исчез, так ничего толком и не объяснив. Травма головы меня не удивила. После чуть ли не каждодневных падений было бы странно, если бы её не было.
Я вернулась к Влодову. Если они сейчас увезут его в реанимацию, то куда денут памперсы, йогурты и другие его вещи? Всё это может где-нибудь потеряться. Ещё не факт, что его потом опять вернут сюда. Памперсы уж точно заберут эти санитарки, которые суетятся у кроватей тех двух стариков. Старики напротив были обласканы внимательным отношением двух санитарок (или сиделок). Кроме того, у одного из них хлопотала, по всей видимости, заботливая супруга. Ну и зачем мне оставлять памперсы этим бабам? Я решила забрать всё с собой. Чтобы не потерялось. Принесу ему тогда, когда его выпишут из реанимации. Влодов спал, и я решила удалиться.
15 сент.
На следующий день я пошла ложиться с ребёнком в больницу, но нас не взяли. Девочка неожиданно затемпературила. Я сразу же дала ей жаропонижающее, надеясь, что через час температура снизится и нам удастся, всё ж таки, лечь в больницу. Иначе мы можем пропустить свою очередь и потом нас не возьмут. Но нас и так не взяли, потому что ещё не пришли справки из СЭС. Сказали, чтобы мы пришли в пятницу. Я обрадовалась, надеясь за эти дни не только успеть подлечить ребенка, но и походить ещё в больницу к Влодову. Как я собиралась ходить к нему после того, как лягу с ребёнком в больницу, я пока не представляла, но надеялась, изучив больничные порядки, вырываться и оттуда.
В этот день я решила немножко отдохнуть, и не только не ходить к Влодову, но и даже не звонить туда. У меня уже не было сил переносить весь этот негатив. Я решила узнать о его состоянии на следующее утро.
16 сент.
ВЛОДОВ ПОТЕРЯЛСЯ
Да, не зря я так боялась туда звонить, в эту больницу! Обязательно получишь какой-нибудь стресс. И хотя я подготовилась к этому, но всё равно потрясения избежать ни удалось. Нет, он не умер - он потерялся! Вот так. Чего-чего, а этого я не ожидала!
Я позвонила утром в 64-ю больницу, прежде чем туда поехать и спросила, где он сейчас находится, в каком отделении (если его выписали из реанимации, конечно) и каково его состояние. В справочной долго мешкали с ответом, чем меня основательно напугали. Потом сказали, что его уже в их больнице нет - перевели в 7-ю клиническую больницу. «А почему перевели?» – упавшим голосом спросила я. «У нас нет возможностей для его дальнейшего лечения, нет таких специалистов», – ответили на том конце провода.
Час от часу не легче! Ну, вот зачем мне новые проблемы? Где мне его сейчас искать и где вообще находится эта 7-я больница?
Стала искать по справочнику телефон и адрес больницы. Как я и предполагала, она оказалась у черта на рогах: Коломенский проезд! Я посмотрела по карте: ближайшее метро или Коломенская или Каширская, да ещё от метро надо ехать неизвестно на чём.
Я расстроилась. Ну вот как мне туда ездить? Ведь целый день придётся на это убить! Ужас! И так ребёнка не с кем оставлять. На няню денег нет, теперь уже, на свой страх и риск, стала оставлять Риту одну: сажаю в кроватку и езжу по этим больницам. Тоже стресс неописуемый. Ведь неизвестно, что может с ребёнком случиться, пока ездишь! А тут – новые проблемы!
Я стала звонить в эту больницу, но дозвониться никак не могла. Наверное, телефоны поменялись, в справочниках почти все телефоны сейчас неправильные после введение дополнительных кодов. Стала звонить в справочную службу. Кое-как дозвонилась. Дали совершенно другой телефон, по которому, наконец-то, дозвонилась до этой 7-й больницы. И тут меня ждало новое потрясение. Оказывается, в их больницу пациент по имени Влодов не поступал. Ничего себе! Оттуда увезли, туда – не поступал, куда же он тогда делся?
Снова звоню в 64-ю больницу и спрашиваю, куда они дели моего мужа? Но там опять отвечают то же самое. Что его вчера из 2-й реанимации увезли в 7-ю клиническую. Больше они ничего не знают. Но, вообще-то, напоследок мне сказали в справочной, что больниц под номером семь много, может, его увезли в какую-нибудь ещё?
Я снова открыла телефонный справочник и стала лихорадочно искать другие больницы под номером 7. Кроме 7-й туберкулезной и 7-й психиатрической, ничего больше не обнаружила. Но ни там, ни там Влодова не оказалось. Меня начало трясти. Куда они его дели?! Может, он уже умер, а они скрывают? Хотя, с другой стороны, зачем им это скрывать? Чтобы щадить мои чувства? Может, я с горя утоплюсь? Плевать они на это хотели! Для них это привычное дело – сообщать родственникам о смерти их близких. И щадить их они вряд ли привыкли.
Может, он как-нибудь не так умер, из-за какого-нибудь врачебного недосмотра или ошибки, и они пытаются замести следы? Придумать какое-либо правдоподобное объяснение? А с другой стороны, на фига им это всё придумывать? Любая причина смерти из уст врачей звучит правдоподобно. Разве будет кто-то оспаривать их заключение? Вряд ли они станут морочиться с какими бы то ни было объяснениями. Мало им забот. Но, что же всё-таки произошло? Ой, Влодов, Влодов, зачем же я тебя отправила в эту больницу?! Куда же ты бедный, делся? Лежал бы дома на своём диване и лежал, и ещё бы сто лет пролежал, ничего бы с тобой не случилось. А вот сейчас, где тебя искать?
Я позвонила главврачу 64-й больницы. Трубку сняла какая-то женщина в приёмной. Я объяснила ей ситуацию. Она посоветовала позвонить для начала в травматологию и дала номер телефона. Я позвонила и объяснила, что мой муж пропал и спросила, куда они всё-таки его отправили из отделения? Они сказали, что во 2-ю реанимацию и дали телефон. Я позвонила и туда и вот там мне, наконец, сказали, что его отправили не в 7-ю клиническую, а в 1-ю Градскую.
В 1-ю Градскую! А почему же в справочной написано в 7-ю? Откуда они взяли такие сведения? Сплошное враньё и беспорядок! И где? – в государственной больнице!
В 1-й Градской ответили, что никакой Влодов к ним не поступал. Как это не поступал? Это сообщение после всего пережитого ввергло меня уже просто в мистический ужас! Может быть, Влодов исчез, как иномирец, и следов не оставил?! В голове завертелись строчки его стихов:
Оземлился на мистическом блюде, И века застопорились, провисли, Ты шагаешь на облезлом верблюде По барханам человеческой мысли…
Но сейчас он уже не «оземлился», а наоборот… Он всегда хотел не просто умереть, а как-то так исчезнуть незаметно, куда-то уехать далеко на электричке и там пропасть. Может, умер, а может, исчез где-нибудь в пространстве и времени, неизвестно где. Чтобы никаких могил, ничего. Чтобы никто из графоманов пьянствовать на его могилу не ходил. Вот так он хотел закончить свои земные дни. Может, сейчас срок его пришёл, и он должен был отбыть? А поскольку он не человек, то даже и тела своего на земле не захотел оставлять. Может, у него и тела-то реального не было, так, одна видимость? Его, как иномирца, наверное, забрали высшие силы и не найдёшь тут никаких концов теперь…
Я заплакала. Ничего себе прощание! Всё как-то не по-людски. Неужели я его больше никогда не увижу? Был человек – и нет человека! А мы с ним, всё-таки, двадцать семь с половиной лет прожили вместе, всё ж таки, не чужие! Ну, зачем я связалась с этими больницами?! Лежал бы дома и лежал.
Я немного поплакала. Ладно. Пора было действовать дальше. Мистика мистикой, но для начала надо было поискать реальную причину его исчезновения.
Я опять позвонила в реанимацию и сказала, что в 1-Градской его тоже нет. Врач на том конце провода озадачился. «Хорошо, – сказал он, – я попробую по своим каналам выяснить, куда они его отвезли. Позвоните мне через час».
Я позвонила ему в назначенное время. Оказалось, Влодов всё ж-таки находится в 1-й Градской, в реанимации травмы, только …его записали в справочной под другой фамилией: то ли Владов, то ли Глотов, поэтому и не смогли найти.
«Вы езжайте к нему, – сказал врач, – потому что по реанимации о его состоянии в справочной вам ответа не дадут и телефона туда не дадут тоже. Надо ехать лично». Я поблагодарила врача за информацию и повесила трубку. Ну вот, прошло ни много, ни мало – полдня, прежде чем я выяснила истину. А какой стресс пришлось перенести! А теперь ещё и ехать туда, ужас! Неизвестно вообще, что там с ним и живой ли он?
С другой стороны, я обрадовалась, что он, наконец-то, нашёлся и не в какой-то там 7-й больнице, а в 1-й Градской. Меня в первую очередь волновало расположение больницы, чтобы удобно было до неё добираться и чтобы не слишком далеко. 1-я Градская по расположению была даже лучше, чем 64-я. Она находилась около метро Октябрьская. Да и по статусу была солиднее: все знают 1-ю Градскую, но почти никто не слышал о какой-то там 64-й. Кроме того, на территории 1-й Градской больницы был расположен Храм царевича Дмитрия и то самое сестричество, православные сестры которого из чувства христианского милосердия ухаживают за тяжелобольными. Значит, Влодов без ухода там не останется. Может, и к лучшему, что перевели? Может, Бог услышал мои мольбы и позаботился о нём?
ВЛОДОВ В 1-й ГРАДСКОЙ
Я поехала в больницу. Вышла из метро, села на троллейбус, проехала одну остановку. Троллейбус остановился прямо около главного входа в больницу. Интересно, а где найти эту реанимацию травмы? Я пошла искать справочную, заглянула по дороге в административный корпус. И там охранник мне сказал, что это отделение находится на втором участке, через дорогу. Путь к нему пролегал как раз мимо храма Царевича Дмитрия, и я решила зайти в сестричество к Ольге Юрьевне, чтобы договориться с ней об уходе за Влодовым. Телефон её я где-то потеряла и решила позвонить ей от охранника. Охранник набрал номер, но ему сказали, что она сейчас в отпуске и будет только 21 сентября. А было только 16-е. Час от часу не легче! Я взяла трубку, чтобы поговорить лично, но на том конце провода какая-то женщина говорила со мной очень недружелюбно. Я сказал, что у меня тут в реанимации муж, нельзя ли организовать за ним уход? На что эта баба ответила, что в реанимацию всё равно никого не пускают, а вот когда его переведут в отделение, тогда сестры о нём позаботятся. Но как позаботятся, о ком? Она повесила трубку, даже не спросив его фамилии.
Я ушла, обескураженная. Отправилась искать эту реанимацию травмы. Она оказалась довольно далеко от основного входа в больницу – большое серое многоэтажное здание. С торца был вход. Я вошла в приёмное отделение. Какой-то мужчина-врач, спросил меня, что мне нужно. Я ответила, что ищу мужа, такого-то и такого-то. Он подтвердил, что да, у них такой есть. Вчера поступил. Состояние у него тяжёлое, но стабильное. В сознании, но на контакт не идёт. Я спросила, что ему, может быть, нужно? Врач сказал, что памперсы и бумажные простыни. Я ничего этого не взяла, памперсы остались дома. Я и не думала, что они в реанимации могут понадобиться. Поскольку это реанимация, то там такие вещи должны быть по определению. Но я взяла с собой поильник и бутылку воды. Передала их врачу. Врач произвел на меня положительное впечатление. Ушла успокоенная.
БОРЯ РЕЙН СОБРАЛСЯ НАВЕСТИТЬ ВЛОДОВА
Вечером вдруг позвонил Боря Рейн, сын известного поэта Евгения Рейна. Он раньше частенько к нам приходил, навещал Влодова. Я сказала ему, что Влодов в больнице, в реанимации, и Боря изъявил желание к нему пойти. Меня это довольно сильно удивило: в этот период никто из влодовских, так сказать, учеников, друзей, приятелей, подруг в больницу к нему идти не захотел. Ну, они так прямо не отказывались, а просто попрятались куда-то все. Поэтому меня так поразило Борино желание поехать со мной в больницу. Я даже решила застолбить этот факт для истории.
Мы договорились с Борей встретиться 17-го числа в 14.00 дня на станции метро Октябрьская-радиальная. И вместе идти к Влодову в реанимацию. Но я сказала, что нас с ним в реанимацию всё равно не пустят, мы можем только что-то передать ему и справиться о его состоянии. Я повезу ему памперсы, детские пюре, Боря же решил купить йогурты. Мы встретились. Я взяла с собой видеокамеру и запечатлела Борю и в метро, и потом уже на территории больницы.
Боря Рейн
Он напомнил, что в Писании сказано, что положено навещать больных в больнице, а также заключённых в тюрьме - так Бог наказывал своим чадам. Но Боря был очень смущён тем, что я его снимаю. Такие вещи не афишируются. Собственно, Влодова в этот день я увидеть и не предполагала. Он должен был быть в реанимации, а туда никого не пускают и справок по телефону не дают. Только - при личной встрече. Почему – непонятно. Наверное, для того, чтобы подчеркнуть значимость происходящего. Что человек находится между жизнью и смертью, и все его родственники должны стоять на ушах. Если он, бедный, мучается на реанимационном столе, то почему им, родственникам, не помучиться за компанию? И муки их невелики есть. Им надо всего лишь, побросав все дела, проехать из одного конца города в другой, чтобы услышать одну заветную фразу, что он жив! (или наоборот!). А вот по телефону эту фразу почему-то сказать никак нельзя!
Зашли в реанимацию, в приёмную. Оказывается, там Влодова уже не было. Его перевели на этаж в 27-ю нейрохирургию. Однако ж, как тут все быстро делается: не успеешь обернуться и уже не знаешь, где искать своего больного - все время его куда-то перемещают. Объяснили, как пройти в эту нейрохирургию. Надо было выйти из реанимации, завернуть за угол, спуститься по лестнице в полуподвал, а там уже спросить, как пройти на этаж. Мы прошли так, как нам объяснили, но, поскольку пришли в неурочный час, то охранник сказал, что может пустить внутрь только одного из нас. Естественно, подняться наверх решила я, а Боря - тут же откланяться и поехать домой. Наверное, его долг по посещению больного был уже выполнен, а остальное уже и не так важно. Он отдал мне пакет с йогуртами. Но зачем-то положил в него свою кепку.
Когда я вышла из лифта на нужном этаже, сразу поняла: зря я радовалась, что его перевели из 64-й в 1-ю Градскую. Больничные коридоры в 1-й Градской были ещё ужаснее, чем в той, прежней больнице. По коридорам бродили алкоголики с побитыми мордами, злые оттого, что не могут пока что выпить. А кто ещё может лежать в таких местах, в травматологии? Только передравшиеся после попойки пьяницы или немощные старики, получившие свои травмы от падений.
Я стала думать, где мне найти Влодова, но тут увидела его прямо перед собой. Его опять положили в коридоре! И на тумбочке стоял чёрный больничный суп. По всей видимости, эту бурду также собирались потом унести, как и принесли.
Влодов был как бы в полусознании. Глаза его были закрыты. Но когда я его поприветствовала, он вроде бы шевельнулся. На тумбочке кроме тарелки с бурдой, стояла пластиковая бутыль с водой. Но это была не та бутылка, которую я вчера передавала. Также нигде не было видно моего поильника. То ли кто-то из алкашей свистнул, то ли при перевозке потеряли. Откуда ни возьмись, вынырнула сиделка, женщина лет пятидесяти. Я стала спрашивать её, как он и что он? Она вкратце объяснила. Я поинтересовалась, а сколько стоит тут уход за больными? И кто этим занимается? Она ответила, что по этому вопросу надо обращаться к старшей медсестре - она всё распределяет. А стоит такой уход тысячу рублей в день. Я ужаснулась: что-то дорого! Она: «Можно и за пятьсот». Я ответила, что подумаю, но это тоже очень дорого. Мы живём на пенсию ребенка по инвалидности и у нас таких денег нет. А сейчас, перед пенсией вообще никаких особых денег нет, кроме самых маленьких. Я дала сиделке сто рублей и сказала, что, может, где-нибудь и поищу требуемую сумму. Оставила памперсы, бумажные пелёнки, йогурты и прочее в тумбочке. Хотела покормить Влодова, но он уже заснул, поэтому я не рискнула его будить. Пошла искать лечащего врача, но, по словам сиделки, «после 15-ти часов их не бывает». Я решила отложить это до следующего раза. Для одного дня слишком уж большая нагрузка. Перед тем как уйти, вынула из сумки камеру, чтобы снять Влодова. В этот момент в коридоре как раз никого не было - ни врачей, ни больных.
Последний снимок поэта
Я включила камеру и направила её на минуту сначала на спящего Влодова, потом перевела на коридор - в одну сторону, затем в другую, потом еще раз на Влодова. Получилось минуты полторы съёмок. Хоть и больница, но пусть тоже останется для истории, на всякий случай. Интересно будет потом посмотреть, когда он из больницы выйдет (я же не думала тогда, что он умрёт).
Коридор на тот свет
Выйдя из больницы, я решила, всё-таки, зайти в сестричество и договориться об уходе за Влодовым. Тогда, когда я разговаривала с ними по телефону, он был в реанимации, но сейчас-то он в отделении. Я зашла в храм и подошла к вахтёру. Тот пояснил: проблема в том, что больничное руководство не хочет, чтобы сестры милосердия из храма работали в больнице, мол, у них и своих сиделок пока что хватает. Поэтому они ухаживают только за теми больными, у кого нет родственников. По этой причине теперь заявки на обслуживание они практически не принимают.
Вон оно, оказывается, в чем дело! Больничное руководство не хочет упускать такой возможности заработка для своих сотрудников. Эти сёстры своим милосердием им всё портят. «Вы знаете, – сказала я, – больничные сиделки берут по тысяче рублей в день за свою заботу».
– «Ах, вот оно что! – воскликнул охранник, – понятно теперь. Вот, возьмите телефон патронажной службы. Может быть, и возьмут вашу заявку. Храни вас Господь! – перекрестился он.
Я поехала домой и оттуда стала звонить в патронажную службу. Там сказали, что заказы они на обслуживание сейчас не принимают, будут принимать только в понедельник (а был всего лишь четверг). В понедельник должна была выйти Ольга Юрьевна, и она будет давать по всем этим делам указания. Я сказала, что Ольга Юрьевна нас знает, мы там у неё на учёте. Женщина на том конце провода оживилась. Я ей рассказала кое-что о нашей семье и попросила всё-таки оформить предварительную заявку. Дело в том, что мне завтра, в пятницу, надо было лечь с ребенком в больницу на месяц и мне довольно сложно будет делать оттуда звонки, поэтому лучше, если я оставлю заявку заранее. Женщина вроде как согласилась. Более-менее успокоенная, я положила трубку. Теперь можно было ложиться в больницу.
18 сент.
18-го, в пятницу, мы с Ритой легли в 18-ю неврологическую. Иными словами, оформились туда, но, поскольку была пятница, то нас отпустили на выходные. Режим в этой больнице был относительно свободным. Мне дали пропуск - по нему я могла в течение дня куда-то выходить. (Правда, непонятно было, кто тогда останется с ребёнком?) Субботу я решила посвятить отдыху и уборке дома. А вот в воскресенье опять навестила Влодова. Купила йогурты, ряженку, принесла пюре, котлеты. Покормила его. Он был в прежнем состоянии. Средней тяжести. Но всё равно это навевало тоску. В воскресенье опять - никаких врачей, кроме дежурных, поэтому ничего особо нового узнать не удалось.
21 сент.
В понедельник, легли, наконец-то с Ритой в больницу, но в среду вечером оттуда уже вышли. Нас закрыли в изоляторе, лечения никакого не назначили, кроме одной таблетки в день, я рассорилась с врачами, забрала ребенка и ушла. Потом узнала в Интернете про эту больницу – 18-ю неврологию, что там вообще можно недели две пролежать, ничего делать не будут, как ляжешь, так и выйдешь, вот что творится! Если бы с лечением было нормально, мы бы ещё полежали с Ритой, а поскольку начались всякие заморочки, мне было не по силам их преодолевать. Я была уже вся на нервах, так как не могла выносить разом две больницы. С этой неврологией разберусь потом. Сейчас нужно было решить, что делать с Влодовым.
В этот же день, в среду, 23 сентября, в «Литературной газете» вышла рецензия на книжку Влодова «На семи холмах». Написал Юрий Беликов – поэт и журналист из Перми. Я купила три газеты, но в больницу решила пойти на следующий день, в четверг, чтобы собраться с силами.
24 сент.
КНИЖКА ВЛОДОВА В СЕСТРИЧЕСТВЕ
Пришла, он не спал. Показала ему газету с рецензией. В этот момент позвонил Беликов мне на мобильный, я поднесла Влодову трубку к уху и он даже сказал в неё: «Беликов, Беликов!» - таким же низким голосом - подражая Беликову. Был вполне в здравом уме, в сознании. Я сказала, что мы с Ритой пока что ушли из больницы, поэтому смогу теперь навещать его.
В этот раз я наконец-то, смогла переговорить с его лечащим врачом - это была женщина. Она мне сходу заявила, что у него – рак лёгких. Никакого инсульта у него нет, а эта опухоль дала метастазы в мозг, вот поэтому он и падал.
Я была, с одной стороны, сражена этим известием, а с другой – нисколько ему не удивилась. Потому что у Влодова в организме могло быть всё, что угодно. Он никогда не ходил по врачам, нигде не обследовался. (Даже удивительно, как он в таком случае умудрился прожить так долго. Наверное, именно потому, что не ходил.) Да и курил он по-страшному, и кашель у него в последнее время был страшенный! Но, несмотря на это, такая безаппеляционность в диагнозе меня очень удивила. Вот так прям сразу и рак! А может, там ещё что-нибудь! Туберкулез, например! А почему нет?
Я год назад водила его на флюорографию в нашу поликлинику - никакой опухоли там не нашли. Ничем особым не привлек их его снимок. Ну, конечно, там были и эмфизема лёгких, и пневмосклероз, и расширенное сердце, но это так, ерунда, по мнению врачей. С этим можно было жить. Конечно, за год могла и какая-нибудь опухоль образоваться, кто его знает, но, всё-таки, нужны же какие-то анализы, подтверждение, а не только снимки. Ну, Влодову я про рак ничего, конечно, не сказала, зачем его пугать, даже если это и так. Температура у него уже спала, пневмонию вроде как вылечили. Так можно было бы надеяться на выживание, вот если бы только не рак. Это путало все карты. Но, может, это ещё ошибка.
Врач попросила, чтобы я принесла на него какие-либо документы, а то он лежит тут как бомж, и записи о нём сделаны только с его слов. Понятно теперь, почему он потерялся. Паспорт находился дома. После оформления в 64-ю больницу я забрала его с собой, потому что могли где-нибудь потерять. Я думала, что те записи, которые сделаны в приёмном отделении 64-й, автоматически пойдут за ним, ан нет, везде надо оформляться, как в первый раз.
Я пообещала врачу, что принесу ксерокопию паспорта где-нибудь в понедельник-вторник. Влодову сказала, что приду через день, значит, в субботу. Видно было, что ему нелегко давались эти больничные мучения, через него всё время что-то прокачивали капельницей. Я присмотрелась к флаконам на капельнице: тринитралон и NaCl, оказывается, то есть, обычную соль. Зачем это? Язык у него весь был покрыт толстым слоем соли. Наверное, он должен был испытывать немыслимую жажду, но, кажется, ничего особо не хотел. Врач сказала, что будет решаться вопрос о его операции, возможна она или нет. Дураку было понятно, что она невозможна, никакой операции он не перенесет - не стоит даже и затеваться.
Пришли взять кровь из вены, но никак не могли набрать нужное количество: крови у Влодова практически не было. Он стонал от этих мучений.
Я сказала ему ещё раз, что приду в субботу. Он спросил: «А когда она, суббота?» Я: «Через день, сегодня четверг». Он, успокоенный, закрыл глаза.
Врач дала мне наконец-то пропуск на проход в отделение в любое время.
Я вышла на улицу и решилась все-таки сходить к Ольге Юрьевне, найти её, если она вышла из отпуска. Что-то в эти дни она мне не звонила, значит, ей ничего не передали. Нужно всё-таки узнать, будут ли сёстры из сестричества за ним ухаживать или нет.
Зашла в храм, оттуда с вахты позвонила в сестричество, но оказалось, что Ольга Юрьевна сейчас в другом храме, на другой территории, на той, откуда я только что пришла. Я переговорила с ней по телефону. Она сказала, что ждёт меня.
Выяснилось, что Ольга Юрьевна ничего не знает о том, что мой муж здесь - ей ничего не передали. Я вкратце обрисовала ситуацию. Сказала, что нужен за ним уход в больнице, сама я не могу за ним ухаживать - сижу с ребенком. Меня беспокоило только его кормление - он, по-моему, ничего не ел, так он долго не протянет. Показала ей статью о книжке Влодова в «ЛГ», подарила маленькие книжечки: мою и Влодова. Также - последний экземпляр Влодовской книжки «На семи холмах». Я оставила его Ольге Юрьевне, чтобы она показала книжку отцу Аркадию, который возглавляет общество «Милосердие».
Ольга Юрьевна пообещала сделать всё, что в её силах в отношении Влодова. На этом мы расстались.
26 сент.
ВЛОДОВ ОТКАЗАЛСЯ ОТ ПИЩИ
Я купила на последние деньги куриный окорочок, сварила ему бульон, положила туда картошечки. Ещё купила йогурты. Когда я пришла, его кровать всё также стояла в коридоре. Влодов чувствовал себя намного лучше, чем в прошлый раз, температуры у него не было. Он неплохо поел принесенного бульончика, почти половину банки, также съел йогурты. В меня это вселило надежду. Я сказала, что в следующий раз приду в понедельник-вторник, принесу ксерокопию его паспорта, переговорю с врачами, и, если они ничего больше делать не будут, то я заберу его домой.
По дороге домой, проезжая мимо дома Тони Ростовой, я набрала её номер. Но снова никто не откликнулся. Однако вечером она всё же позвонила. Сказала, что ездила в Артёмовск, на Украину, к своим родителям, только что приехала.
Я рассказала ей всё, что случилось с Влодовым и попросила его навестить, по возможности, завтра-послезавтра. Она сказала, что пойдёт завтра, понесет ему куриный бульон.
27-го вечером, она, наконец-то, сходила к нему. Но мне в этот вечер так и не позвонила. На следующий день, в понедельник, я позвонила ей сама. Она была в состоянии шока от свидания с Влодовым. Её всю трясло. Стала говорить, что не могла вчера позвонить, настолько её потрясло состояние Влодова - ведь она его видела лет пять назад. Конечно, тогда он был совсем другим. Особенно поразил Тоню его взгляд, в нем не было ничего живого, он был как бы уже оттуда. Есть Влодов отказался, - сказал, чтобы его не тревожили. Тоня ходила не одна, а со своим другом Александром А. Он тоже увидел, во что превратился автор знаменитых строк «Прошла зима. Настало лето. Спасибо Партии за это!». Он помнил эти строчки с детства.
Они пошли назад пешком через Нескучный сад. Тоня никак не могла прийти в себя от увиденного. Дома она легла под одеяло и у неё поднялась температура. Вот такие дела.
Ну что мне было ей на это сказать? Понятное дело, что только я привыкла к такому его внешнему виду, потому что он для меня менялся постепенно. Ну что тут поделаешь? Это медленное умирание Влодова длилось уже довольно долго. Уже полтора года, после смерти нашей дочки Юли, он был совсем никакой, чуть было не отправился вслед за ней летом 2008-го. Еле его выходила. Что уж говорить о теперешнем положении? Как он сам о себе сказал в своих хокку:
Поэт вымирал Как целая эпоха Ци-ви-ли-за-ций… Вот он и вымирал целую вечность на моих глазах.
28 сент.
ОБЛОЖКА, СНЯТАЯ С ПАСПОРТА
Хотела сходить к Влодову 28-го, в подельник, но не смогла, так как в этот день ко мне должна была прийти инспектор из опеки, которая ведёт Риту, - она раз в полгода обязана навещать своих подопечных. Поэтому я решила сходить во вторник - 29-го, так как надо было подготовиться к её визиту. Но до этого мне надо было сделать ксерокопию его паспорта, чтобы отдать её врачу.
Я пошла в одну мастерскую на Б. Очаковской улице. Подала в окно Влодовский паспорт и вдруг мастер начал снимать с него обложку. У меня упало сердце. Это была очень плохая примета. Перед смертью дочки перед ксерокопированием с её паспорта тоже сняли обложку. Через несколько дней после этого она умерла. В ЗАГСе при выдаче свидетельства о смерти снимают с паспорта обложку и забирают его навсегда. Пустую обложку отдают родственникам, а паспорт забирают. Когда сняли обложку с влодовского паспорта, «Зачем вы это делаете?» – воскликнула я. «Она будет мне мешать», – невозмутимо ответил мастер.
Через пару минут я получила 3 ксерокопии со страничек паспорта. Отдали и сам паспорт. Я потерянно вдевала его в обложку. Может, ещё пронесёт, может, ничего не случиться? Это моя личная примета, в народе такой нет, может, я зря придумываю? Я пошла домой.
29 сент.
(Именины Людмилы по церковному календарю)
ВЕЛИКОМУЧЕНИЦА ЛЮДМИЛА УВЕЛА ВЛОДОВА
Около часу дня я была уже в 1-й Градской, надеясь застать врача и переговорить с ней о дальнейшем лечении и пребывании Влодова в больнице.
Поднялась на этаж. На обычном месте кровати с Влодовым не обнаружила. Интересно, где он может быть? Неужели, в конце концов, в палату положили? В какую же? Но…нет. Его кровать просто-напросто передвинули в глубину коридора, к медицинскому посту. Рядом с ним стояла кровать какого-то побитого мужика.
Ко мне сразу пристала санитарка, ухаживающая за Влодовым. Эту я ещё не видела. Заискивая, она пыталась раскрутить меня на деньги. У меня в кошельке оставались последние 100 рублей. Я стала размышлять над тем, есть ли какой-то смысл в том, чтобы ей их давать. Она сказала, что он сегодня практически ничего не ел, утром отказался от каши, днём съел пару ложек картофельного пюре. Это было очень плохо. Вчера он тоже отказался от еды, по словам Тони. В таком случае, он может просто от голода тут помереть, я и не успею его забрать.
Что же случилось за эти два дня, пока меня не было? Ведь в субботу всё было хорошо: и поел он неплохо, и вид у него был ничего. И вот опять двадцать пять: всё по новой.
Я взяла пачку с большим йогуртом и стала его кормить. Кое-как он съел половину. Напоила его. Дальше он наотрез отказался есть. Обнаружила в холодильнике Тонин бульон, но он был холодным и греть его было негде. Я не стала его доставать.
Санитарка все кружила вокруг меня, не зная, чем услужить и как выманить у меня хоть сколько-нибудь денег. Я упорно старалась не замечать ее поползновений.
Мне надо было ещё поговорить с врачом, но её еще не было, должна была вроде бы подойти. Мне попался на глаза заведующий. Он тоже был в курсе болезни Влодова, но не особенно хотел со мной разговаривать. Хотя кое-что у него удалось узнать. Я поинтересовалась, почему моему мужу поставили диагноз: рак легких. «Это я предположил ещё в реанимации» – сказал заведующий. «А как можно подтвердить это?» – осторожно попыталась выведать я. «Нужно сделать биопсию», – ответил заведующий. «А как её сделать?» – спросила я. «Это делается при операции. А операции он не перенесет» – ответил врач.
Понятное дело. Во как! Значит, подтвердить нечем, а предполагать можно всё, что угодно. Точно так же можно предположить, что там вообще ничего нет.
Я спросила, а нельзя ли в таком случае, в ближайшие дни вообще забрать его домой? Всё, что можно, здесь уже сделали, операцию он не перенесёт, тогда зачем он здесь будет лежать?
«Я думал, что вы вообще не хотите его забирать или хотите продержать его здесь как можно дольше», – удивился врач. «Да, я хотела, чтобы он в больнице какое-то время полежал, потому что я с ребёнком должна была лечь в детскую неврологическую больницу на целый месяц, а дома больше никого нет и ухаживать за ним некому. Но ситуация изменилась, мы из больницы ушли, поэтому я теперь могу его в ближайшее время забрать, может, дома ему будет лучше», – объяснила я.
Я надеялась, что в домашней обстановке ему действительно станет лучше. В больнице ему стало намного хуже из-за всяких врачебных манипуляций. А больному человеку в первую очередь всё-таки нужен покой. Конечно, прежде чем его забрать, надо было разобраться ещё с гипсом на руке, где и когда они его будут снимать. Была ещё проблема в деньгах на перевозку. Деньги должны были поступить на счёт не раньше пятницы или даже понедельника, а сейчас был только вторник. Так что ему надо было перебыть в этой больнице ещё пару-тройку дней, максимум неделю. Но это так, ерунда. Это можно вытерпеть. Лечащий врач всё не объявлялась, хотя было уже около двух часов. Мне нужно было идти, ребёнок-то дома один.
Я вернулась к Влодову, ксерокопию его паспорта положила ему под подушку. Надела на него принесенную из дома футболку, чтобы ему было хоть немного теплее. Санитарка принесла откуда-то тёплые вязаные зелёные носки и заботливо надела ему на ноги. Ну что тут будешь делать? Пришлось-таки отдать ей последнюю сотку, больше обрадовать её было нечем. После полученной сотки, она тут же исчезла вместе со своей заботой. Мне почему-то подумалось, что и носки эти она принесла не более чем на час. Как только я уйду, она тут же сдёрнет их с его ног и прибережёт для следующего, более выгодного клиента.
Бедный-бедный-бедный Влодов! Всей своей гениальностью ты не заслужил даже простых носков, не говоря уже о месте в палате, нормальном медицинском обслуживании и простой человеческой заботе. Я посмотрела на Влодова. Он – на меня. Цвет его глаз был похож на черно-коричневый больничный суп. Он устал и хотел, чтобы я побыстрее ушла. Я сказала, что в пятницу или в начале следующей недели я его отсюда заберу. Он ничего не ответил.
У меня не вызвало особого опасения его состояние. Оно было стабильно тяжёлое, но не более того. Буду готовиться к перевозке его домой. Надо будет дома всё приготовить, купить клеенку на кровать, может, даже судно. Окно заклеить, чтобы не дуло.
Врач так и не появилась. Я попрощалась с Влодовым и ушла.
Спустилась вниз и прошла к остановке троллейбуса. Вдруг мне подумалось: а не зайти ли напоследок к Ольге Юрьевне, в храм? Может, удастся забрать у неё книжку Влодова, которую я ей оставляла на просмотр, а то у меня больше не осталось ни одного экземпляра. Да и вообще, надо бы сказать, что там сейчас всё в порядке и ничего уже не нужно делать. И я вернулась за больничную ограду. Набрала по мобильному номер. «Ольга Юрьевна, можно ли к вам сейчас зайти?» - «Конечно», – ответила она. Я прошла в храм.
«Вы знаете, – сказала я, – наверное, ему сейчас уже ничего не нужно. Вроде бы, и больничные санитарки ухаживают за ним нормально, он лежит чистенький, ухоженный. Единственное, что плохо, почти ничего не ест. Но как-нибудь дотерпит. Я его через несколько дней домой заберу.
«Ну, и хорошо!» – обрадовалась Ольга Юрьевна.
«Ольга Юрьевна, могу ли я забрать у вас его книжку, а то у меня был последний экземпляр». - «Вы знаете, мне бы хотелось показать её отцу Аркадию. Мне очень понравились его стихи, очень хорошие». - «Ну ладно, – сказала я, – достану где-нибудь еще».
«А вы не хотели бы, – вдруг спросила Ольга Юрьевна, – чтобы к Юрию Александровичу зашёл священник, причастил его?» Я замялась. Хотя он и крещённый, но таким уж верующим не был. Я не знаю, как он к этому отнесётся. А вдруг он его прогонит, кто его знает? Он человек бесцеремонный, вон он как раньше графоманов гонял! Я должна его сначала об этом спросить. Да, ещё дело в том, что он всю жизнь очень активно работал над божественной тематикой в своём творчестве. Ведь основная его книга так и называется - «Люди и боги». Но… тут вопрос сложный. Он работал над этой темой не совсем с религиозных позиций, а в некоторых случаях даже и наоборот. Он же непростой человек. Я так и ответила.
«Вы знаете, Ольга Юрьевна, здесь дело непростое. Он же – необычный человек, соответственно, он там на особом учёте. Там уже насчёт него, да и насчёт всей нашей семьи всё решено. Молись-не молись, это уже без разницы. «Наверное, оно так и есть», – согласилась Ольга Юрьевна. Мы попрощались, и я поспешила домой.
Дома стала размышлять над тем, что он ничего не ест, меня это всё-таки сильно беспокоило. Я вечером позвонила Тоне и попросила её, чтобы она сходила к нему завтра или послезавтра и хоть как-нибудь покормила. Я же не могу каждый день к нему ездить, у меня внучка, и так её всё время оставляю одну, как бы чего не случилось, мало мне и так проблем, а Тоня живёт там рядом, пара троллейбусных остановок, можно даже пешком пройти. Тоня согласилась, но сказала, что это не выход и если он и дальше будет отказываться от пищи, то нужно кормить его через зонд. Я сказала, что ладно, но надо ему как-то хотя бы до пятницы перебиться, когда я в следующий раз приду. И, успокоенная, легла спать
30 сент.
(День Веры, Надежды, Любви по церковному календарю)
«ЕСЛИ УМРУ…»
Весь этот день я решила посвятить домашним делам, никуда не ходить. Во-первых, надо заделать окно на кухне, а также постирать детские вещи. Чистых вещей у ребенка со всей этой кутерьмой совсем не осталось, и приходилось одевать её во что попало.
Я включила машинку, забросила партию детских вещей и занялась заделыванием на кухне окна. Пока что не топили, и в кухне из-за сквозняков было очень холодно и неуютно.
Я достала старые газеты, стала скатывать их в жгуты, мочить в воде и потихонечку заделывать все щели. Так я делала уже многие годы. Но это была довольно трудоёмкая операция, и я провозилась с этим окном несколько часов. Наконец, оно было заклеено, в кухне сразу же сделалось теплее.
Машинка потихоньку стирала. Я забросила туда ещё одну партию вещей. Выстиранные вещи повесила на сушилку в комнате. Также развесила белье в ванной. Больше вешать было некуда, поэтому решила в этот день уже не стирать. Убрала машинку, вымыла пол в ванной. С окнами тоже сильно устала. Помыла заодно и пол на кухне, стала ждать, когда он высохнет. Но он сох очень плохо.
Я опять зашла на кухню, и вдруг мне стало как-то не по себе. Вроде и окно заклеила, и пол помыла, но что-то как-то было не так, появилось какое-то тревожное чувство и оно всё усиливалось. Я не находила себе места. Что ж такое, что ж такое?
Было уже где-то 15.30 дня, но я почему-то решила позвонить в больницу и справиться о состоянии Влодова. Мне раньше никак не удавалось дозвониться до справочной во второй половине дня, поэтому мне почему-то подумалось, что справочная работает только с утра, примерно до 11 часов, так что звонить туда в другое время бесполезно. И во второй половине дня я уже старалась не звонить. Но тут я не раздумывая позвонила. Трубку сняли сразу же. Я поинтересовалась, можно ли узнать о состоянии больного. У меня спросили, как фамилия. Я назвала. Спросили так же, где он лежит, в каком отделении, в какой палате. Он, правда, не в палате лежит, а в коридоре, но я дала все необходимые сведения. Мне сказали, что больной с такой фамилией из коридора вычеркнут. «А почему?» – поинтересовалась я. «Ну, может, его из коридора куда-нибудь перевели» – осторожно ответили оттуда. «И куда же его могли перевести?» – спросила я. «Может, в палату, а может, в другое отделение». «Хорошо, но как же мне его теперь найти?» – обеспокоилась я. Меня стали спрашивать, какого числа больной поступил в их больницу. Я стала считать, так как толком сама не знала, когда его перевели к ним. Сказала, что приблизительно 15-го числа. Там опять зашушукались, но так толком ничего и не ответили. «Может быть, он умер?» – вдруг, как бы в шутку предположила я.
«Сейчас посмотрим. Да, действительно, он умер» – ответили на том конце провода.
Я не поверила своим ушам! Такого просто не может быть!
«Когда же он умер? Я же только вчера у него была, и всё было нормально!» – от неожиданности воскликнула я.
«Он умер вчера вечером около 12 часов ночи», – ответили мне. Вот так. Оказывается, даже вчера вечером. И ничего мне до сих пор не сообщили! Я могла туда сегодня вообще не позвонить. Я даже представить себе не могла, что с ним именно вчера вечером что-то может случиться! Состояние у него было тяжёлое, но стабильное, но оно таким было у него всё время. Он мог в таком состоянии довольно долго пролежать. От чего же он так скоропостижно умер, вдруг?
Но что теперь сделаешь? Эту беду теперь ничем не поправишь, из мертвых его не воскресишь.
Я спросила, что мне теперь делать, как мне всё это оформлять, куда обращаться? Мне ответили, что своего морга в 1-й Градской нет, и все тела отвозят в 55-ю больницу, на Загородное шоссе. Там я смогу получить справку о смерти. Они продиктовали мне телефон этой больницы и адрес. Я положила трубку.
Ну что тут можно сказать?
Вот он, этот исторический момент: смерть поэта Юрия Влодова.
29 сент. 2009 года
Наконец-то, он отмучился! Я порадовалась за него. Было такое ощущение, что он никогда не умрёт, и будет вечно тут мучиться. Может, его проклял кто, заклятие какое наложил от смерти. Он даже написал по этому поводу своё трехстишие:
Если умру, Присяду на холмик могилки своей, Задумаюсь крепко.
Как же он мечтал о смерти! С того самого момента, как мы с ним познакомились, ещё в 1982-м году, 27 лет назад. Он всё время об этом говорил. Ему тогда было 50. Он мог с таким же успехом и тогда умереть, тем более, что чувствовал себя ненамного лучше, чем теперь. Скитания, лишения и прочие невзгоды жизнь его не украшали. Но его приговорили к этой собачьей жизни ещё на долгие 27 лет! Ужас! И он стойко всё переносил, без особых жалоб. Но, наконец-то, он избавился от всего этого. От этой жизни, от всего этого кошмара! Наконец-то! Он-то избавился…
Только день выбрал какой-то… не такой, в мои именины, надо же! Я вообще забыла про эти именины, я их никогда не отмечаю, но вот теперь вспомнила. Что бы это могло значить? Теперь, получается, в мои именины будет день траура, день его памяти. Но может, ему так надо было зачем-то. Или им там надо было увести его именно в этот день для чего-то. Святая великомученица Людмила, моя небесная покровительница, увела его на вечный покой. Ей это поручили. Вот так.
Цифры также какие-то сакральные у этого дня – три девятки: 29.09.09. Да! А если перевернуть, то три шестерки получается.
Значит, специально этого дня там ждали, так ему нужно было уйти - именно в этот день.
Ну да ладно. Всё это потом, вся эта мистика. Сейчас нужно было осознать этот непростой факт, это была всё-таки смерть, и смерть близкого человека, но осознать пока что в полной мере никак не получалось. Я не могла поверить, что вот так просто он взял и умер. За первый же свой заход в больницу. Обычно всё-таки в больницы по нескольку раз суются, прежде чем там в итоге умереть. Всё это крутится, вертится, туда-сюда больного таскают, лечат, как бы. И даже верят, что вылечился. Есть время привыкнуть ко всему, как-то приладиться. А тут вот так, сразу: взял и умер.
Так закончился земной путь легендарного поэта Юрия Влодова.
Светлая ему память!
Похоронила я его на кладбище в Ракитках, это в 15-ти километрах от Москвы по Калужской дороге. Похороны состоялись 3-го октября.
На них присутствовали всего 10 человек: я, его жена, Людмила Осокина (Влодова), Антонина Ростова (Глущай), Анна Гедымин, Боря Рейн, Александр Никитушкин, Игорь Гамазин (Нерлин), Сергей Телюк, Владимир Цапин, Нина Краснова, Александр Климов-Южин.
ЛЮДМИЛА ОСОКИНА
сентябрь – октябрь 2009,
сентябрь 2010
ЯВИЛСЯ БОГ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ
В привычном «интерьере» лоджии одного из своих пристанищ
20 февраля 1988 года: поэт Юрий Влодов во всей красе
В редакции журнала «Юность»: схватившись за голову над графоманскими рукописями
Юрий Влодов * * * Блаженная отчизна И хлябей, и хлебов. Святая дешевизна На воздух и любовь. Болотные затопы. Зачумленная мга. Сопение да топы Сквозь цепкие луга. Сельцо. Лесок сохатый. Две тучки – две ладьи. Сидит мужик сопатый – Пьёт Волгу из бадьи. Судьбу пытает птица. Сума пуста, худа. «Хотится жить?» - «Хотится! – Без жисти – никуда!» Похмел да недомога. Беспутство да ленца… А к ночи – близость Бога, Господнего лица… * * * В тесноте могутных рощ, В духотище банной, паркой, Заплутал бродячий дождь – Всё постукивает палкой… Бог сторонится людей… И земному Богу в ухо Стадо сирых лебедей Дышит жалостно и глухо… Странник слепенький спьяна Продирается к погосту, Стонет гнучая спина – Знать, котомка не по росту… Слёз лазурные моря… Ветры, бьющие тревогу, Русь бродячая моя Молча жалуется Богу… * * * Какая лёгкость в русских облаках! Какая сила в быстроходных тучах! Им всё живое, даже гад ползучий, Внимает с онемением в зрачках. Ах, тучи-тучи! – дети широты! – Птенцы неудержимого простора!.. Не отвести души моей и взора От вашей опалённой наготы… Вечерних чёток лёгкие черты – У тёмной непрочерченной черты – Где нипочём пиры, долги и слава… Ах, тучи-тучи! – русские мечты! – Приливы тёмно-синей чистоты, Просвеченные молнией кровавой!.. * * * От жилья наискосок, Меж пяти холодных речек, Меж пяти песчаных печек Позабудусь на часок… Красный август невысок. Здесь пульсирует кузнечик, Справедливый человечек, Лета здешнего висок. «Ты поведай, русский пленник, Несмышлёный откровенник, Что я? Кто я? Чья душа?!» «Ты – великий человечек! – Неопознанный кузнечик! – Луч в просветах камыша…» * * * Над плещущей песчаницей – В ауках камыша – Детдомовской печальницей Мотается душа… Услышь дыханья Божьего Младенческий испуг… На музыку помножь его – Яви бездонный звук!.. * * * Поле, побудку свистая, Небо стрижами стрижёт… Демонов белая стая Радужный мир стережёт. Шёл я забытой дорогой. Видел Тебя впереди. Сердце больного не трогай, Разума не береди. Что это в синей отчизне? Облаки?.. Или Кижи?.. Кто это плачет по жизни? Демоны?.. Или – стрижи?.. * * * Полуцвет…Полусвет…полусумрак… Это гением данный рисунок. Полубог…Полубес…Полувера… Это гением данная мера. Полужизнь…полусмерть…получувство… Это гений чарует искусство. * * * Ночной молитвы анемия, Тончайшей ломки воск. И сам поэт похож на Змия – Мифологического Змия, - Смакующего хвост. Иконы. Звоны. Непомога. Святые особя. И сам поэт похож на Бога – Мифологического Бога, Влюблённого в себя. * * * Явился Бог средь бела дня: «Пойдёшь ли, краля, за меня?! Смотри: я – молод! Я – пригож! На кузнеца лицом похож. А что в глазах не тот привет, Так это, краля, лунный свет! Ну как?!..» «Пошла бы я шутя-любя, Да ласка рыбья у тебя! Не замилуешь у ворот, Не уведёшь за огород… Ведь ты не парень, ты – Господь! А нам нужна живая плоть, Вот так…» Слегка нахмурился Творец: «Давай брататься! Эй, кузнец! Смотри: я – молод, я – пригож, И на тебя, заметь, похож… А что в руках не тот привет, Так мне ведь чёрт-те сколько лет!.. Ну как?!..» «Сбратался б я шутя-любя – Порода рыбья у тебя. Ухватки нет, смекалки нет, Как за тебя держать ответ?! Ты – не товарищ, ты – Господь, А мне нужна мужичья плоть, Вот так…» Бог неба, суши и морей Пришёл к худой избе: «Стань, бабка, матерью моей, – Возьми меня к себе!..» Старуха выдохнула: «Ох!..» Старуха вымолвила: «Бог! Твоя святая власть… А я к тебе, мой голубок, Почти что собралась…» В кювет присел усталый Бог, Как старый инвалид, И начал щупать левый бок – Не сердце ли болит?! Но не нащупал ничего. И понял он тогда, Что нету сердца у него И в том его беда. Тут впору б душу опростать – А где слезу добыть?!.. Да, человеком трудно стать, Уж проще Богом быть! * * * Переплелись пути добра и зла… Святой продаст святейшего под мукой. Пастух и тот вонючего козла С пахучим агнцем спутает под мухой. Представьте: в небе огненный клубок, Вокруг пески, шипящие как щёлочь… И чёрт-те знает, кто там полубог, А кто, простите, завтрашняя сволочь. * * * Запричитал Иуда: «Только я любил тебя! Так мудрая змея Младенца человеческого любит, И кольцами теснейшими голубит. Чтоб не был ты наивен и смешон На ложе нашей пагубной подружки, Я воровато поднял капюшон Пошёл и предал тайные пирушки! Чтоб не томился ты, как Божий перст, Земное горе не хлебал горстями Я проводил тебя на Божий крест, Прибил к покою Божьими гвоздями! Учитель! Что же делать мне теперь? Стонать и выть, как проклятому зверю?..» И он завыл, тихохонько, как зверь… И я поэт, ему, как зверю, верю. * * * На голгофском холме закачалась креплёная кресть. Скрежетали во мгле растревоженных высей кресала. Принял казнь на земле, дабы райскую силу обресть. Отмирали глаза, но душа в сей же миг воскресала. Вспыхнул голос небес и в дурманных долинах потух: «Трепещите, стада! – Был я пастырем грозным – и буду!» И шепнул палачу Иисус, испускающий дух: «Отойди… не мешай… я спешу…я молюсь за Иуду…» * * * Покуда шли суды да пересуды, Пока писалось тридцать три листа, Христос признал земную суть Иуды, А тот признал небесного Христа… И на кресте воскрикнул обреченный: «Ты весь во мне, как ласточка в огне!..» И повторил предатель обличенный: «Ты весь – во мне…» Братались кровью рай и преисподня, Прощаясь и прощая болево: Простил Господь предателя Господня, – Постиг предатель Бога своего… * * * Архангел лютует на гончем коне: - Гей, лунная челядь, ко мне! Но чёрным удушьем прошло через сад: - Заткни своё орло!.. Ты в чрево Осподне проник через зад!.. Явись через горло!.. * * * Простим тому всеславному индусу, Что процедил, стирая пот со лба: «Лишь тень Исуса верила Исусу И шла за ним до смертного столба…» Он ошибался, тот восточный гений, Не ощутил связующую нить, Ведь жизнь Исуса не имела тени, И смерть Исуса не имела тени, Чтоб тенью этот мир не осквернить. * * * Дом запрокинут напрочь… То-то богам привол!– Дом завалился набочь, Как оглушённый вол… Бес – из-под пола на печь… Бесу не повезло: Печь сокрушилась напрочь – И завалила Зло! * * * Я заглянул в зерцало Бытия… Прозрачный звон слегка коснулся слуха… Чу! – за спиной стояла побируха! «Ты Смерть моя?» – едва промолвил я. «Я – Жизнь твоя…» – прошамкала старуха. * * * Все мы смертны, к счастью. Прав елейный бес. Все мы станем частью Трав, морей, небес. Удобрим породу, Почву на Руси… Утомить Природу - Боже упаси!.. * * * Оставлю бренное в могиле я – И воспарю, как росный дым… И вот тогда моя фамилия – Моя фальшивая фамилия – Восстанет Именем моим! – Воскреснет Именем моим!.. Публикацию подготовил Юрий Беликов
