ПРЕДПОЧТЯ НЕБЕСНОЕ КРЫЛЕЧКО,
или
ОПЫТ ДВУХ ПРЕДИСЛОВИЙ, СОЕДИНЁННЫХ ОДНИМ СТИХОТВОРЕНИЕМ.
- Юра, дорогой, это Женя Евтушенко позвонил!..
- Здравствуйте, Евгений Александрович!
Так начался наш телефонный разговор с континентально известным автором, долговременным и упорным составителем ещё не вышедшей в свет антологии «Поэт в России больше, чем поэт». Теперь в этой антологии, где будут представлены десять веков русской поэзии, увидят свет и стихи пермяка Валерия Возженникова. Лишний раз убеждаешься, что неисповедимы пути Господни и что подлинный поэт всегда идёт по этим неисповедимым путям.
Сегодня уже можно и нужно рассказать, каким образом творения Возженникова вошли в многовековой фосфорический состав русской поэзии. Разумеется, я был знаком с их автором, распознавал в поэтическом шуме его голос и даже однажды опубликовал стихи Валерия Леонидовича в рубрике «Приют неизвестных поэтов», выходившей в столичной газете «Трибуна». Но знать и распознавать – это одно, а открыть неповторимую особенность – другое. Совершенно случайно (впрочем, «случайно» - по нашим земным человеческим меркам и, очевидно, не случайно – по логике Высших сил) в разговоре с книжным редактором Надеждой Гашевой, составлявшей итоговую книгу вместе с Валерием Возженниковым, я узнал, что такая книга вот-вот выйдет в печати. Я попросил прислать мне её электронный вариант. И когда дошёл до стихов, где отразился внутренний разговор человека с Богом, по-хорошему заволновался, потому что понял: эти стихи принадлежат Вечности. А потом произошло то, что произошло: внезапная смерть поэта за день до его 70-летнего юбилея.
Составив подборку Возженникова и написав небольшое предисловие к ней, я отправил их в «Литературную газету» Марине Кудимовой – выдающейся, на мой взгляд, русской поэтессе и редактору отдела литературы. Однако по каким-то неведомым мне причинам (а точнее, по тем самым неисповедимым путям) публикация в «ЛГ» не состоялась.
Собственно, она могла начинаться так: «Валерий Возженников умер от внезапного сердечного приступа за несколько часов до своего 70-летия, в ночь с 21-го на 22-е февраля 2011 года, когда село Постаноги, где он всю жизнь преподавал в школе историю, готовилось отметить юбилей своего поэта. Помню, как во время наших прогулок вдоль Енисея в июне 1991-го Виктор Петрович Астафьев посетовал (запечатлено на диктофонной ленте): «Ты думаешь, в Овсянке знают, что здесь живёт писатель?..» Случай Возженникова был исключительным. В пермских Постаногах знали и любили его стихи. Именем Возженникова даже останавливали драки. Постаноги поджидали поэта всем миром. Оказалось, всем миром проводили. А дня за три до будто бы наведённой кончины Возженников вместе с редактором Надеждой Гашевой завершили работу над составлением книги «Черёмуха и церковь». Код роковой завершённости… Он присутствует и в дате рождения: 1941. Почему поэт на излёте жизни оглушал себя самопризнанием, что «тот свет с каждым годом родней»? Оказывается:
Там не пишут историю заново И моё поколение чтут. Там друзья мои песни Фатьянова На небесном крылечке поют.
Он и сам был первым гармонистом на селе. Однако предпочёл «небесное крылечко». Если вдуматься, это серьёзный укор Родине, которая «не поклонилась Богу», когда «встала в полный рост» - во времена Великой Отечественной. Щемящий укор. Все стихи Возженникова – щемящие. Некоторые по своей щемящести (например, такие как «Белый ангел глянул в божьи очи…», «Ничего у Бога не просила…», «Живём не в раю, а под мраком…») достигают, на мой взгляд, уровня шедевров. Умные, блистательные, смелые поэты ещё не перевелись. Щемящих – единицы. Нет, это не голос отчаянья, но голос преодоления и смирения. Рассказывают: когда обнаружили тело поэта, в одной руке он сжимал кружку, а в другой - кусочек хлеба. Горького и сладкого хлеба Родины».
Так заканчивалось моё предисловие. Вместе с предисловием Марина Кудимова переправила стихи Возженникова за океан – преподающему в США курс русской поэзии Евгению Евтушенко. И тут раздался тот самый звонок!..
Лирика Валерия Возженникова так влюбила в себя Евтушенко, что, несмотря на то, что в Америке в это время было 3 часа ночи и у Евгения Александровича, по его собственному признанию, «слипались веки», однако он не утерпел и позвонил мне в Пермь, чтобы я послушал только что законченное им стихотворение о поэте из села Постаноги, которое он потом переслал мне по электронной почте, равно как и свою статью, посвящённую творчеству ушедшего автора. При этом Евгений Александрович добавил, что и стихотворение, и статья, и подборка Валерия Возженникова войдут в антологию «Десять веков русской поэзии».
Как всё сошлось в небесных сферах!.. Внезапная смерть, звонок Евтушенко и выход книги Возженникова «Черёмуха и церковь»…
- Эх, если бы Валера знал!.. - вздохнула в телефонную трубку Надежда Гашева.
Юрий Беликов
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО
КТО ВАМ ПРЕПОДАВАЛ ИСТОРИЮ?
Юрию Беликову, подарившему мне рассказ об этом случае.
Беспамятным во устыжение
во просветление всех нас,
горит звездиночка Возженникова,
который стольких юных спас.
Он был поэтом и учителем,
глазами тепел - не свинцов,
не усмирителем -
мирителем
буйноголовых сорванцов.
Всегда поэзия серьёзная,
где с Богом спорит ученик,
явление религиозное -
сквозь строки брезжит Божий лик.
Однажды шёл по сельской улочке
былой пермяк, не впавший в спесь,
кто помнил то, чему наученный
он был Возженниковым здесь.
И вдруг увидел драку мрачную
как говорят, «навеселе»,
и не прошёл он, отворачиваясь,
ведь всё же был в родном селе.
Ему в знакомой сваре уличной,
где финку прячут в рукаве,
припомнился царевич в Угличе
на свежескошенной траве.
Провидя жертв новоопричнины,
дымился набрызг от ножа,
как ожерелие брусничное,
на белом горлышке дрожа.
А после - не мишени баночные,
что из под печени трески,-
в подвалах выстрелы лубяночные
в затылки чьи-то и виски.
Так жизнь преступная ночная вся -
с хмельного зуда в кулаках.
Убийцы с драки начинаются
на пустырях и в тупиках.
И бывший ученик Возженникова
ворвался в свалку пьяных туш,
надеясь мало на возжжение
уже почти погасших душ.
«Вам кто преподавал историю?» -
вопрос хлестнул, как Божий бич,
и совесть вдруг из всех исторгнула:
«Валерий Леонидович!»
Они, наверно, лишку выпили,
не нанеся, по счастью, ран,
и монтировки сами выпали
в неокровавленный бурьян.
И враз все замерли пристыженно,
разжали даже кулаки,
себе со вздохом не простившие,
какие были дураки.
Ну, слава Богу, что одумались.
А стольким драться невтерпеж,
и злоба пострашнее дурости
тех, кто хватаются за нож.
Как семечки, всех пришлых лузгая,
форсят убийцы напоказ,
и русских убивают русские,
когда и так всё меньше нас.
Антихристята недостойные,
ужель бессмысленно, как встарь,
«Вам кто преподавал историю?» -
с креста кричать в безликость харь?
Не дай нам, Боже, расставания
с людьми такими на Руси,
чье имя драки останавливало
без мановения руки!
…ЧЬЁ ИМЯ ДРАКИ ОСТАНАВЛИВАЛО.
Мало кто писал о Боге так нежно, задушевно, запросто, словно о близком родственнике их семьи, которого он любил и уважал с детства, как Валерий Леонидович Возженников – поэт и преподаватель истории в селе Постаноги Пермской области.
Как я светел был в ранних летах! Боже гладил не раз по головке И покаяться в детских грехах Отсылал меня к божьей коровке. А теперь – под Десницей стою, Прогуляв покаяния сроки, И, теряясь в неясной тревоге Вижу грозного я Судию. Нет, убить никого я не мог! Но стою, будто в лодочке зыбкой. Где тот мальчик, которого Бог Привечал с неизменной улыбкой?
Вспомнился мне совсем иной и по масштабу, и по стилю поэт, как Пастернак. «О, весь Шекспир, быть может, только в том, что запросто болтает с тенью Гамлет». Пастернак достиг в конце концов поздней, но не запоздалой цели, каковая ему досталась довольно нелегко, когда в стихах из романа сумел-таки «впасть, как в ересь, в неслыханную простоту». А Возженникову словно и не пришлось добиваться этого «запросто» и этой «неслыханной простоты». В то же время он не перешёл опасной границы, где начинается «иная простота, хуже воровства». Почему? Да потому что его отношение к Богу не банально. Многие из нас попрошайки, да ещё и бесстыдно торгующиеся с Богом, стараются с ним договориться, что в обмен на «богоугодное» дельце, он нам простит какое-нибудь мошенство или даже убийство. Словом, они пытаются втянуть Бога в свои делишки. А тут кристальный человек, никогда не мошенничавший, никого не убивший, и всё-таки боящийся, что Бог может быть недоволен им, хотя за что именно, человек сам точно не знает, а не хочет его подвести, потому что Бог так хорошо к нему относился с детства. Это не истеричный страх грешника, а необходимый страх не перед жестоким наказанием, а даже перед мягким доброжелательным, но укоряющим за что-то, взгляде друга - хотя бы за то, что он ожидал от нас чего-то большего. Для истинно верующих слова «Бог» и «Совесть» - синонимы.
Взаимоотношения с Богом у людей, родившихся в сталинские времена, были сложными. Лишь немногие решались на то, чтобы не скрывать, что они верующие, и подвергались тем или иным преследованиям. Многие свою веру прятали, молились тайком, боясь приходить в церковь - как бы не донесли. Я, например, долгое время не знал, что я был крещён моей бабушкой Марией Иосифовной, которая сделала это тайно, даже от моей мамы. Некоторые постепенно пришли к Богу от разочарованности в политике, пытавшейся насильственно подменить Бога, когда у них ничего не осталось, во что бы они могли верить, кроме христианства. Затем наступил другой период - когда христианство стало огосударствленной формой политической корректности, и легко заметить, как с тех пор неумело крестятся многие чиновники, шагнувшие прямо из воинствующих безбожников в ревнителей религиозной нравственности. Какой-либо развёрнутой биографии или автобиографии Возженникова я, к сожалению, не нашёл, но мне кажется, что такая вера в Бога была им семейно унаследов
Мне, мой Бог, примнилось не однажды, Будто бросил ты меня навек, Будто я уже не ангел падший, А совсем пропащий человек. Если так, то не бывает хуже, Это уж навечная беда: Как свечу, задует Демон душу, Душу, недостойную суда. Боже, коль не бросил, так не мучай И прими участие в судьбе: Дай мне боль какую или случай, Как-нибудь напомни о себе.
Вот оно – истинное, на мой взгляд, христианство, это не унижающий, а возвышающий человека страх, когда он не столь страшится Божьего суда, сколь того, что будет этого суда недостоин. Если бы так чувствовали все, то думаю, что достоинства во человечестве прибавилось бы.
Коротенькое стихотвореньице об одинокой верующей поражает эпитетом по отношению к Богу. Как я ни проверял свою память, нигде не нашёл аналога, за исключением совершенно не сопоставимого с Возженниковым поэта - Игоря Северянина. Он тоже однажды назвал Бога «Милым». Но надо сказать, что у Северянина при всех его «грезэрках» и «ананасах в шампанском» попадались, правда, редкие, но прелестные стихи о русской природе, о русской душе. Впрочем, это сказано не мной, что иногда кажущиеся противoположности неожиданно сходятся.
Ничего у Бога не просила. Что подаст - считала сверх всего. Лишь всем сердцем Господа любила, Лишь его любила одного. Не боялась ни земли, ни неба - Крепче страха та любовь была. Без молитвы и без всякой требы К Милому с улыбкой отошла.В чем разительное преимущество стихов Возженникова о Боге в сравнении со стихами, припадочно бьющимися лбом перед иконами - в том, что у него нет никакой религиозной кичливости, превращающейся в чувство презрения и даже ненависти к тем, кто в не то и не так верит. Это стихи вообще не о какой-то единственно «правильной» надчеловеческой религии, которую необходимо навязывать всем нациям, а о человеческой совести, которая и есть самое главное во человецах. Его не зря уважали воспитанные им односельчане и любили его и как учителя, и как поэта.
Здесь приливами накатывает рожь, И дорогу чужаки найдут едва ли. Приходи на Постаноги и поймёшь, Что не всё мы в этой жизни потеряли. Сам услышишь, как поют перепела, Встретишь девушек с пречистыми глазами, И увидишь ты, какою Русь была До падения Козельска и Рязани.....Пермский поэт Юрий Беликов, заботливо собравший многие стихи Возженникова, в своей прекрасной статье «Предпочтя небесное крылечко» привёл рассказ одного свидетеля, что именем Возженникова останавливали даже драки. «Две ватаги схватились за монтировки. Я им кричу: «Вам историю-то кто преподавал?» - «Валерий Леонидович!..» И монтировки сами выпали из рук». Он родился в 1941 году, и конечно, не мог воевать. Но никто, пожалуй, с равной проникновенной горечью не написал такого исповедального от имени многих ветеранов стихотворения, как «Боль фронтовика». Редкое, родниковое, целомудренно чистое дарование. О чём бы он ни писал, - о Боге, о фронтовиках, о деревенских старушках, о природе - это всегда были стихи о любви.
Евгений Евтушенко
Валерий Возженников не расставался с гармонью
Освещённый берёзами
Ромашковый
Дуэт с сынишкой
Дума
ВАЛЕРИЙ ВОЗЖЕННИКОВ
ГЛЯНУЛ АНГЕЛ В БОЖЬИ ОЧИ
* * *
Белый ангел глянул в божьи очи,
Полные смиренной чистоты,
И сорвался, став темнее ночи,
Со своей прелестной высоты.
Глянул просто так, не от гордыни,
Да тяжёлым выдался урок:
Видит ангел сам в себе поныне
Те грехи, о коих знать не мог.
Бог вернуть его обратно хочет.
Но боится падший высоты
И, увы, забыть не может очи,
Полные смиренной чистоты.
* * *
Как я светел был в ранних летах!
Боже гладил не раз по головке
И покаяться в детских грехах
Отсылал меня к божьей коровке.
А теперь – под Десницей стою,
Прогуляв покаяния сроки,
И, теряясь в неясной тревоге,
Вижу грозного я Судию.
Нет, убить никого я не мог!
Но стою, будто в лодочке зыбкой.
Где тот мальчик, которого Бог
Привечал с неизменной улыбкой?
* * *
Навалились страхи и печали,
Снятся космы чёрного огня…
Но приходит мать ко мне ночами -
Попроведать грешного меня.
Как всегда, поправит одеяло
И от сердца пламень отведёт.
Будто никогда не умирала,
Лишь поутру из дому уйдёт.
Запоет синицей половица,
И повеет шёпот золотой:
Нам с тобой, сынок,
не разлучиться,
Я ещё возьму тебя с собой...
Не прельщаюсь
горними цветами
И, почуяв этой жизни край,
Не о рае думаю – о маме.
Там, где мама,
там и будет рай.
* * *
Старухин дом похож на склеп, -
Дверь замела пурга.
Но под рукой у старой хлеб
И кружка молока.
Сама на случай бытия
Ничто не припасёт.
Живёт,
как в саночках дитя,
И Бог её везёт…
СТАРУХА В НОЧИ
Ворчат ночные дерева:
«Куда несёт её проруха?»
Полуслепа и чуть жива
Просёлком тащится старуха.
Не в силах даже век сомкнуть,
В ночи постанывает глухо.
Над ней простёрся Млечный путь.
Просёлком тащится старуха.
Но что ей звёздная межа?
В глазах земля и небо тает.
И устремляется душа,
Куда и мысль не долетает.
* * *
Ничего у Бога не просила –
Что подаст - считала сверх всего.
Лишь всем сердцем Господа любила,
Лишь Его любила одного.
Не боялась ни земли, ни неба –
Крепче страха та любовь была.
Без молебна и без всякой требы
К Милому с улыбкой отошла.
* * *
Была у няни хатка,
Теперь на месте том –
Могильная оградка
Да трын-трава кругом.
Не скрипнет половица
И чутко не замрёт…
Лишь у креста синица,
Как у окна, споёт.
Ни огонька герани,
И дальше – ни огня.
Ужель не стало няни –
России для меня.
Гляжу поверх оградки:
Куда же я вернусь?
В оградке,
как в кроватке,
За прутики держусь.
* * *
Мысль моя не раз перевернулась-
И разбилась об иную даль.
И души мятежной вдруг коснулась
Тихая, смиренная печаль:
Зря я, грешный, возроптал на Бога,
Позабыв, что милостью Христа
Дан мне крест по силам,
а дорога -
Равночестна
тяжести креста.
Лишь в одну погибель я согнулся,
А в другую – не успею, чай…
И пошёл,
но прежде улыбнулся,
Как велела мне моя печаль.
ПРИГЛАШЕНИЕ В ПОСТАНОГИ
Фёдору Вострикову
Наши дали от твоих недалеки,
Но уж хляби таковые здесь местами,
Что на руки надеваем сапоги –
И гребём уже обоими мостами.
Ну а кто до магазина догребёт,
Тот забудет о семье и о работке.
Не поверишь, деревенька столько пьёт,
Что тебе не переплыть на мотолодке!
Так и было бы, пусти сюда транзит,
Допились бы до земли пустопорожней.
Но пока ещё спасает и хранит
Деревеньку золотое бездорожье.
Здесь приливами накатывает рожь,
И дорогу чужаки найдут едва ли.
Приходи на Постаноги – и поймёшь,
Что не всё мы в этой жизни потеряли.
Сам услышишь, как поют перепела,
Встретишь девушек с пречистыми глазами.
И увидишь ты, какою Русь была
До падения Козельска и Рязани…
БОЛЬ ФРОНТОВИКА
1
Родина, как я тебя любил!
Под Москвой – не прятался за танком.
Шёлк твоих знамён боготворил,
И армейским кланялся портянкам.
Мир тобой был увлечён всерьёз,
Сам свернул бы на твою дорогу.
Но, когда ты встала в полный рост,
Почему не поклонилась Богу?
А теперь, мой аленький цветок,
Вся ты уместилась на петличке…
«Чья Москва и чей Владивосток?» -
Бомж меня пытает в электричке.
Сдали выси, веси, города…
Ну а как ты высоко стояла,
Знала только падшая звезда,
Помнит только донышко Байкала.
2
Добивают моё поколение,
Добрались и до скорбных камней…
Что ни год,
этот свет всё чужее мне,
А тот свет
с каждым годом родней.
Там не пишут историю заново
И моё поколение чтут.
Там друзья мои песни Фатьянова
На небесном крылечке поют.
КОШМАР
Проснулся –
Свету белому не рад:
Меж звёзд метался
Мой покойный брат
И к Богу, бедный,
Он взывал: «Очнись!
В небесном царстве деньги завелись…»
ПРОСЁЛОК
Мы по таким ухабам шли
И так из хляби выезжали,
Что по ту сторону земли,
Быть может, окна дребезжали.
И вот опять дороги нет -
Дождями мелкими размыта.
Ужель родная много лет
Была лишь русским матом крыта?
И грузовик, хоть жги мотор,
Хоть руль порви, -
с проселка сносит,
И побледневший вмиг шофер
Путь пробивает через озимь.
Уж он-то знает, сельский ас,
Что стоит сердцу бездорожье,
Когда закатываешь в грязь
И труд мирской,
и милость божью.
ИСХОД
Проклял мужик городские застолья
И возвернулся в отеческий край,
Да не увидел деревни и поля,
И не причём тут Батый и Мамай.
Вместо колосьев какие-то дули.
Зверь этот страх далеко обежит.
Дурью властей
и по собственной дури
Поля и крова лишился мужик.
Ну а без них что он стоит и значит?
Горькая дума висит на суку.
Ангел над бедным отчаянно плачет –
Нечем и незачем жить мужику.
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Николаю Бурашникову
Кому теперь сказать, земля,
Что жить душе, по сути, нечем?
А где-то, где-то на поля
Ещё слетает тихий вечер.
Ещё гармонь идёт на круг
И до того играет чисто –
Быть может, сам Небесный Дух
Поёт под ухо гармонисту.
А здесь, как голову ни прячь,
То вождь над ней,
то шут обратно.
А для души и шут - палач…
И что творится – непонятно.
Какой-то праздник сатаны,
Парад чертовок полуголых.
Ну, хоть снимай с себя штаны,
Не то подумают, что олух.
Или, дебаты запаля,
Уже не помним русской речи.
А где-то, где-то на поля
Еще слетает тихий вечер.
И надо там побыть порой,
Где сердцу все миры знакомы,
И вместе с млечною звездой
Заночевать в копне соломы.
До ясных глаз, до чистых слёз,
Чтобы увидеть утром рано
Нежданно близкий перевоз
И взгляд церквушки из тумана.
И так подумать, мать-земля:
Жива душа, и разум вечен,
И светел он, пока в поля
Ещё слетает тихий вечер.
НА СМЕРТЬ ПОЭТА
За Родину зубы скрипели…
Николай Бурашников
Властям ни печали, ни горя –
С чего бы в душе засвербит?
Какой-то Бурашников Коля
По лавочке пьяной убит.
О, Боже – заступниче Слова!
Прошу, приспустите рассвет:
Убит истый тёзка Рубцова
И милостью Вашей поэт.
За Родину зубы скрипели –
И бесы слетелись на боль.
Но здесь, в милицейском отделе,
Не верят в такую юдоль.
Ликуют нечистые силы,
Мычит безъязыкая сыть…
И некому, кроме России,
Поэтов её воскресить.
* * *
Не кукуй, кукушка, мне так много,
Не сули бескрайные пути.
Знаю: коротка моя дорога,
Да и ту бы вовремя пройти.
Только всё ж шепчу в своей неволе,
Над строкой оборванной склонясь:
Слово, слово, путник в чистом поле,
Ты спеши ко мне, не торопясь.
Не кукуй, кукушка…
Может статься,
Ляжет ель кромлёною доской…
Смерти не боюсь - боюсь расстаться
Со своею смертною тоской.
* * *
Лежать на лавочке нелепо,
Но, как у детства на часах,
Перед глазами то же небо
И белый голубь в небесах.
Он то зависнет на отмашке,
То вдруг закружит надо мной.
Как бы по мне кроит рубашку
Из давней бязи голубой.
НА ЛАВОЧКЕ
Как лихо нас
Пути-дороги развели:
Уже к утру
Из разных туч умылись.
Но наши ангелы
Расстаться не смогли
На лавочке,
Где мы с тобой простились.
И грянул гром,
Уже в который раз:
- Бескрылые,
Куда вы покатились?
И горько плачут
Наши ангелы о нас
На лавочке,
Где мы с тобой простились.
* * *
Живём не в раю, а под мраком.
Но это сверх милости мрак.
Вновь полюшко светится злаком
И весь в незабудках овраг.
И, жгучую чувствуя грешность,
Однажды, в тишайшем цвету,
Вдруг вздрогнешь:
Какая же нежность
Царит в том небесном саду!
А чья-то душа или птаха
Так горько заплачет в зарю,
Как будто пролётом – из мрака –
На вечные муки в раю.
Испытан я был этой пыткой.
С тех пор, как душой ни горю,
Стараюсь не хлопнуть калиткой
В своём заповедном краю.
Вновь полюшко светится злаком
И весь в незабудках овраг.
Живём не в раю, а под мраком.
Но чуден от Бога и мрак.
* * *
Колесо тележное у стога,
Дальше – падью, до небесных врат…
Это тоже русская дорога,
Где сам чёрт вознице друг и брат.
И неважно, по какому веку,
Важно, что едино и всерьёз
Тащат они русскую телегу,
У которой нет уже колёс.
Скажете: - Как это всё убого! –
Да и ухмыльнётесь наперёд.
Но любая русская дорога
Непременно к Богу приведёт.
