В первый раз я его встретил в нашем общем родном городе. Он был священником. Мы не были знакомы. И о нём я знал чуть больше чем ничего. Он дружил в то время с игуменом одного из пермских монастырей. Оба бывшие театралы. Творческие, тонко чувствующие дыхание окружающего мира, люди. И, судя по всему, у них было очень немало этих тонких общих точек соприкосновения.

Игумена потом сняли с поста наместника монастыря и отправили служить в столицу. Это была скандально известная история с монастырём, которая всё же не сломила сильного человека, кем был и остаётся игумен. А батюшка, в силу своих личных причин, переехал к тому времени в другой город. И их пути с игуменом разошлись. Игумен и по сей день уважаем и любим многими. Батюшки же больше нет.

… Наша встреча произошла через несколько лет у бывшей соседки мамы и отчима. Тётя Лида позвала меня в квартиру. И по её интонации и взгляду было понятно, что человек находится в явном замешательстве. Требовался совет. И совет серьёзный.

Из короткого разговора с тётей Лидой стало ясно, что дома у них сейчас тот самый батя. Оказывается, он прожил по соседству, в одной из квартир их подъезда, всё детство и юность. Общался и дружил с её сыном инвалидом, прикованным пожизненно к кровати. Сердце батюшки ещё тогда было чутким на чужую боль. А потом он встретил девушку, которая его и привела к вере. Женился на ней. Принял сан. И вроде бы всё логично, прекрасно и по-человечески. Кроме одного. Он страдал алкоголизмом.

Сейчас, после многодневного запоя, священник лежал в одной из комнат её квартиры. Приехав обратно, из того города, в который его перевели служить, он не нашёл ничего лучшего, чем податься к ним. К людям, которых знал с детства. Он приехал как бомж. Грязным, спившимся и почти потерявшим нормальный человеческий облик существом. Церковное начальство, устав спускать ему запой за запоем, в конце концов, запретило в служении. И батя, как говорится, пустился во все тяжкие. А дальше… Дальше его банально, как это частенько бывает в подобных случаях, потянуло на бродяжничество и занесло мало исповедимыми алкоголическими путями в родной город. Так он оказался в квартире тёти Лиды.

Мы зашли в комнату. Я с трудом узнал в смятом, запущенном до состояния уличного сора человеке, знакомого мне и уважаемого ранее многими батюшку. Он был в твёрдом сознании. Но было видно, как же беднягу жутко мутило с многодневного бодуна.

Он стал мне хаотично рассказывать, как приехал сюда. Как бродил, с кем пил… Видимо, пытаясь убежать от судьбы, а точнее говоря, - от себя. Просто убежать… Потому что было очевидно, что бежать-то от этой жуткой тщеты, в которую он себя вогнал, куда-то было явно необходимо, а вот куда – он совершенно не мог предположить. Человека несло.

В прошлом блистательный интеллектуал, настоятель одного из храмов, сейчас сидел передо мной, и, нервозно обессиленно мусоля свалявшиеся волосы, рассказывал, как у него вчера украл сумку со всем его оставшимся скарбом какой-то странный человек на вечерней остановке.

«Наверное, я скоро пойду к благочинному… Может быть, здесь дадут мне место служения… Или просто помогут…» - говорил он тихим голосом.

Надо было что-то делать… И я позвонил в тот же день его хорошим знакомым в город его последнего служения. Я надеялся услышать хотя бы какой-то совет. Хотя бы доброе словцо. Признаюсь, я был об этих людях очень… очень высокого мнения, поэтому надежды мои, юношеские, казались мне не напрасными. Я и сейчас стараюсь думать о них хорошо, об этих людях. Семейная пара, известная на всю матушку Россию великолепным исполнением талантливых стихов и песен собственного содержания. Я боготворил этих людей в то время.

В трубку я услышал голос жены. Знакомый, по многим кассетным записям голос. Но, в отличии от песен, задушевно им исполняемым, сейчас он был на одной металлической нотке. Казалось, что я слушаю приговор. Неспособный ни к сочувствию, ни к желанию что бы то ни было поменять в судьбе близкого их семье человека. «…Мы сделали всё. Что мы только ни пробовали… Там наследственность…»

Да. Говорила она всё правильно. И, слова, произносимые ею, можно было смело гравировать на камне. Настолько много в них было окаменевшей правильности. Одного я не услышал тогда. Всего лишь одного малого. Сочувствия. И дай Бог, что мне это тогда показалось.

А батюшка, пропьянствовав и прошарахавшись в родном городе, так видимо ничего путного там и не наскрёб. Да и каким образом можно было осуществить ему, в его насквозь рваном положении, сей воистину факирский фокус? Ведь от одного его тогдашнего вида уже шарахнулся бы любой мало-мальски важный церковный чин.

…Тогда я потерял его из поля зрения опять на несколько лет. И вот, так случилось, что судьба и меня перенесла в тот самый город, в место его последнего служения. Но… к тому моменту, как я переехал, батюшка был уже мёртв. Он умер от рака, так и не сумев побороть запойную болезнь. Матушка, его жена, нестарая женщина, по прошествии коротенького отрезка времени, снова вышла замуж. И я очень сомневаюсь, что кто-то сейчас особенно вспомнит его. Так, где-то и как-то, в мимолётном разговорчике. Подобном тому, из которого и я узнал о его смерти, приехав в этот город. Что вот был, мол, такой человек. По паспорту - Валерий Наумов. Хороший вроде бы мужик был… Жил, служил, спился и умер. Всё.

Мне и по сей день чудится, что будь люди тогда к нему, в жёсткие для его души моменты падений, чуточку внимательнее и добрее, то… возможно, отец Валерий был бы жив и по сей день. Но… история не любит сослагательного наклонения. Более того. Эта дама не знает его, да и знать не хочет. Это неумолимый факт.

Как то, что все мы являемся жалкими рабами времени, постоянно бродящими по земле в поисках своего последнего часа. Как то, что по этой самой земле, которую все мы, с разной долей усердия топчем, и сейчас, вот сейчас, в данную минутку, бродит ещё великое множество людей, среди которых есть и бедолаги, подобные батюшке Валерию. Отверженные и мучающиеся. Которые, встретив на своём пути хотя бы добрый взгляд и доброе слово в тот самый, страшно одинокий испытующий душу момент, возможно, завтра будут живы!

…Жив и отец Валерий. Только уже ТАМ, откуда не возвращаются. И то, что он жив, и, как любой другой простой смертный, уже ушедший ТУДА, всё ещё жаждет наших добрых мыслей и молитв - для меня сомнения нет.

Ведь даже сейчас – не поздно.