* * *
Досыта ешьте и спите
вместе и врозь.
Я подберу вам эпитет,
чтобы спалось.
Трудно и самозабвенно
дышит Земля.
Вскрыты отчаяньем вены,
как вентиля.
И круглосуточны бани
и лазарет.
Держим язык за зубами,
как пистолет.
На историческом поле
без полюсов
вера исходит от боли,
а не из слов.
На небе – звёздно и чисто.
В зыбке времён
спит ледяная Отчизна,
стонет сквозь сон.
Что ей, единственной, снится?
Веером крыл
сон её, как плащаницей,
сверху прикрыл.
Сводит с ума небылицы
точный рассказ.
Кто-нибудь станет молиться
ночью за нас.
Кто же Он, Ангел-хранитель?
Где его скит?
Досыта ешьте и спите.
Ангел не спит.
* * *
Тот, кого помнят, - позабыт.
Всё, что не надо – позабыто.
Луна сияет. Город спит.
Пьёт гордый мальчик из копыта.
Напился – и козлёнком стал.
Он статус получил: козлёнок.
Луна сияла. Город спал.
Лишь иногда зевал спросонок.
На этом сказочке конец.
Ехидна мачехина чара.
Не отрешиться молодец
ни от конца, ни от начала.
Есть бремя жизни – есть весна –
есть память, верная, как сито…
Стоит над городом луна.
Пьёт гордый мальчик из копыта…
* * *
Но глубже вчитывайся в строки.
Но зорче всматривайся в суть!
Стоит луна… Нельзя уснуть –
такой холодный свет высокий.
Но спит весёлая страна,
постыдно, трудно спит с похмелья.
Хмельной отравы, злого зелья,
в избытке доброго вина.
Сквозь сон бормочет. Устный жанр –
смесь богохульств и крепкой брани…
Горят лампадки. В Божьем храме
нет ни попа, ни прихожан.
Густые нити чёрных дум.
Чернейших мыслей паутины.
А посредине чешет спину
не то паук, не то колдун.
Се, промежуток жутких войн.
Явь, пострашнее наважденья.
Как капли падают мгновенья
в криницу Вечности живой.
В краю лесном, в глухом скиту,
как будто он – один на свете,
на обезлюдевшей планете, -
пустынник молится Христу.
Внизу – густеет поле сна.
Крик воронья над полем брани…
Россия будет, пусть на грани… -
одной молитвой спасена.
Глубины родины глухи.
Черны леса, непроходимы.
И снизу вверх, как струйки дыма,
ползут молитвы и стихи.
* * *
Ещё надо приметам сложиться, совпасть
по причинам особого рода и ряда.
Еще яблоку с яблони надо упасть,
а для этого яблоне вырасти надо.
Ещё надобе надо явиться на свет.
Ещё выбор не сделан — и Вечность в запасе.
Ещё нет ничего. И Творения нет.
Лишь Создатель и только Его ипостаси.
Но причины уже забродили в ряду,
восприимчивый хаос иначе подвижен.
И седой Садовод поливает в саду
сеголетние саженцы яблонь и вишен.
Вот, как смерч или молния, Ангел отпал —
канул в хаос, исчез в Мировом Океане.
Улыбнулся Садовник и лить перестал,
карандашиком сделав пометку на Плане.
Нет пока промежутка в «ещё» и «уже».
Но в безвременьи ропот и гул нарастает.
Падший Ангел, укрывшись в безвредном уже,
на себе искушения опыты ставит.
Но ещё ни предметов, ни живности нет.
Лишь тревога слышна в нарастающем гуле.
Только бродят причины сложенья примет,
по-над молчною Вечностью реют, как пули...
* * *
Словно чистого спирта глоток,
опаляющий рот и гортань,
словно хлещет крутой кипяток
на нежнейшую кожную ткань,
как шибающий в нос нашатырь,
как суровый раствор кислоты –
приоткрылась нездешняя ширь,
искажая земные черты.
И опять затуманился свод…
Но рассудок скатился с катух.
И таинственным светом высот
навсегда раздосадован дух.
Уничтожится времени ход.
Затрясётся рассудок, как тать.
И опять сфокусирует свод
глубину на меня, Благодать…
* * *
Весна явилась никакой.
И солнце встало никакое.
И человек махнул рукой.
И пароход пошёл рекою.
Как долго машет человек!
Как пароход томит сердечко!
Прощай, прощай XX век!
Я утонул на этой речке.
* * *
Вот и осень прошла, словно лишнюю чарку хватила.
Всюду жухлые листья и жёлтые лица солдат.
Я не пил ничего. Мне осеннего хмеля хватило.
Я привык притворяться и голову прятать в бушлат.
Пьют отцы-командиры. Довольная курит бригада.
То ли сеется дождь, то ли сыростью тянет с болот.
Я хочу быть один. Одиночество – это награда
рядовому солдату, служить ему минимум год.
Это – тысяча с лишним ленивых таких перекуров.
И неведомо сколько циничных и скучных бесед.
Я не лучше других, только служба моя – синекура,
по сравнению с той, на которую ходит поэт.
Если топают в ногу, молчит самозваная лира.
Говорит барабан. Впереди – командир полковой.
…Я курю сигарету, я вижу в глазок нивелира
перевёрнутый мир и друзей своих вниз головой.
* * *
Никуда не уйдёшь от судьбы.
Повелела нам Родина-мать
корчевать вековые дубы.
Корабельные сосны ломать.
«Раскорчуй! Растопчи! Раздави!
Посмотри, как душа раздалась!»
В самый раз объясниться в любви –
в самый раз, в самый раз! в самый раз!
Я весёлые избы рублю:
тёс дубовый, сосновая крепь.
Я рисковые игры люблю,
как кочевник ковыльную степь.
Я хорошую жизнь мастерю,
флигелёк к житию-бытию.
Я присяду потом, покурю
и подумаю думу свою.
Хорошо я гульнул на миру.
Я заслуженный думатель дум.
Развалюха стоит на юру,
в ней ведунья живёт и колдун.
На закате начнут ворожить,
чёрных глаз до утра не сомкнут.
Не дадут мне в достатке пожить,
злую порчу на всех наведут.
Я бы этих ведуний-старух,
чтобы воздух не портили зря,
повыкуривал из развалюх
да загнал без сроков в лагеря.
Не лежи, как бревно, поперёк.
Отторцую не то, ошкурю!
Мастерю флигелёк-лагерёк,
интересную жизнь мастерю!
* * *
Свежепостриженный сквер.
Трупы дерев и кустов.
Словно из зарослей верб
выстригли облик Христов.
Солнце садится... Закат...
Чуть багровеют дома,
и ботанический сад,
и городская тюрьма.
Круглый, как стереотип,
как мировая душа —
по небу косо летит,
агонизируя, шар.
Как делегаты на съезд,
тянутся мошки на свет,
словно состряпан протест
на обратимость планет.
Стая Христовых невест —
свора парящих ворон,
словно послали протест
на невозвратность времён.
Страх городит огород...
Город угробит пожар...
Тёмное небо поёт
песни политкаторжан.
Словно в чумной лазарет
кто-то идёт в ресторан,
и возвращает билет,
как Карамазов Иван.
Плачет весёлый чудак
Или, упившись вином,
Лезет к себе на чердак
И забывается сном.
Утром, хлебнув натощак,
Чтоб ничего не тряслось,
Он расчищает рычаг,
И корректирует ось.
* * *
Ночь морозна. Улица пуста.
Дрожь трясёт и злые мысли бродят.
В наши зачажённые места
Ниоткуда письма не доходят.
Беспрестанно тикают часы,
время – беспокойно и тревожно.
Можно взять билет до Бирюсы,
но назад вернуться невозможно.
Что ж мне, разъезжать по городам?
Сделаться залётным, тёртым, битым?
Всё равно отыщут по следам,
воротят к людскому общепиту.
Боже, что же сделалось со мной,
так недавно весело поющим?
Можно, я побуду под луной
всё ещё надежды подающим?
Может быть, надежда, - та, одна,
в чудную реальность воплотится.
Вышла в небо полная луна,
с ней я тоже должен распроститься.
Или я расхожий пессимист,
шут лукавый, выдуманный, ложный?
Небо величаво. Воздух чист.
Но назад вернуться невозможно.
ПОКАЯНИЕ В ЗАМКНУТОМ КРУГЕ
(из автопредисловия к книге стихов «Западный полюс земной»)
Алкоголь и усиленные попытки разобраться в себе и через это определить своё место в мире, лишили многого и, прежде всего, отняли потребность любить. Я понимал, как много, как неизмеримо много тепла необходимо, чтобы в душе возникла любовь, и видел, что тепло уходит, что его всё меньше и меньше, и поэтому холодеют чувства, исчезает необходимость в общении с людьми, наползают чёрные полосы, - моя поэзия черствела, костерок задувало сырым и холодным ветром, пепел, серый пепел и ничего больше. Меня убило время, и я сам убил его в себе, времени не воротишь, и я не воротил…
Я сам обрёк себя на внутреннее одиночество, убоявшись людей, напялил маску высокомерия, спрятав под ней свою душу, стал циником, да и не мог стать другим, ибо считал, что иначе обрастёшь восторгами и пустяками и сделаешься наивным обывателем, лишённым всяких сомнений. Я привык к алкоголю, видя в нём возможность освобождения, и он сначала обострил мои чувства, а потом постепенно стал сводить их на нет…
Исповедуется больной, лишённый веры человек.
Мои стихи не несут откровений, не поют песни высокой прекрасной любви, ничего в них не сообщается о событиях внешней жизни и космических свершениях, он не решает проблем века, но мне всегда казалось, что всего этого и не нужно вовсе. Я думал: когда-нибудь сядет солнце и пойдёт дождь, и кто-нибудь, грустный и неприкаянный, будет сидеть у окна и смотреть на тёмный вымокший двор. И я писал свои стихи про «когда-нибудь». Я не хочу стихов, которые не помещаются в моём маленьком человеческом сердце. Я боюсь внешний явлений, прячусь от них, я за «когда-нибудь», за ласковое залопушье, где можно просто полежать, вытянув ноги. Замечательно, конечно, с помощью лиры заниматься пробуждением добрых чувств, однако я убеждён, что связь добра и зла не так уж прямолинейна и однозначна, как многим кажется. Я убеждён, что будет время, и потомки наши посмеются над попытками унифицировать человека и свести его к сумме правил и запретов, и многое, очень многое в нашем современном вызовет горечь…
А. Жданов
Июль 1993 г.
