ТАЛОНЫ ДЛЯ ТАЛАНТОВ
В середине ноября одновременно в трёх городах - Москве, Нью-Йорке и Саратове - проходил Международный фестиваль театрально-поэтического авангарда "Другие". Уральскую диаспору на нём представлял поэт Юрий Беликов, который, по решению жюри фестиваля, был признан его лауреатом. Сегодня он делится своими впечатлениями от увиденного и услышанного.
1. СТЕПАНОВ - НАЧАЛЬНИК ИНОГО СТОЛЕТИЯ
Всё началось с "Цветка" Евгения Степанова. Если кто-то помнит, в Перми в конце 80-начале 90-х годов выходили редактируемые вашим покорным слугой "Дети стронция", где печатались творения тогдашнего андеграунда (ныне это люди все достаточно известные: Александр Ерёменко, Нина Горланова, Владислав Дрожащих, Юрий Асланьян, Вячеслав Курицын, Александр Верников…). Там-то и было опубликовано стихотворение неведомого уральцам москвича:
Валялось лицо на помойке столетия. Лицо - обожжённые веточки глаз. А главный начальник иного столетия Шёл мимо помойки в полуденный час. И веточки глаз увидал обожжённые. И мудрый, как малый ребёнок, изрёк: - Мы веточки эти спасём обожженные. На них должен вырасти редкий цветок.
Минуло семнадцать лет. Наползло "иное столетие". И вот мне пришло приглашение от "главного начальника" Международного фестиваля поэтов "Другие", генерального директора московского издательства "Вест-Консалтинг" Евгения Викторовича Степанова принять участие в намечающейся мистерии. Надо же! За это время, пока мы не виделись с Женей, он сумел вырастить тот самый "редкий цветок" - создал степановский сад, в котором взошли экзотическими яркими лепестками литературно-художественные журналы "Футурум Арт", "Зензивер" и "Дети Ра". Чувствуете родственную перекличку? "Дети стронция" - и "Дети Ра". Библия! Авраам родил Исаака…
На правах прародителя я принялся фантазировать, что бы можно было эдакое ещё учинить в рамках фестиваля "Другие". Как "Махатма российских поэтов" я слал Степанову напутственные электроннограммы: дескать, неплохо бы провести в столице нашей Родины марш поэтов. Марши "голубых" и "розовых", фашистов и коммунистов - это уже в мировой практике было. А вот марша поэтов… не припомню. Скажем, собираемся у памятника Пушкину, перегораживаем Тверскую - и движемся дружно-расхристанными поэтическими колоннами к памятнику Маяковскому. В руках у нас транспаранты: "Отречемся от "Нового мира"!", "Юность" - ты устарела!", "Октябрь" уж наступил!", "Наше "Знамя" - "Футурум Арт" и "Дети Ра"! Несём огромные портреты авангардистского Политбюро - Генриха Сапгира и Игоря Холина, Константина Кедрова и Сергея Бирюкова, и генерального секретаря Русского ПЕН-центра Александра Ткаченко.
"Начальник иного столетия" одобрительно хмыкал в ответ, при этом совершенно справедливо вопрошая: "Только кто всё это пробьёт-организует?" Я понимал, что, если не прибуду из Перми в Москву, то рождённый в моём революционном мозгу марш поэтов так и затеряется в извилинах серого вещества автора этих строк. А этому маршу можно было бы придать перманентно-троцкиский вариант: провести его одновременно в нескольких городах мира - Москва-Нью-Йорк-Киев-Берлин-Хельсинки… "Гораздо б лучше было для планеты, когда бы миром правили поэты!" - написал мой друг Анатолий Култышев, выбросившийся пять лет назад из московской высотки.
Если взять только одну Россию - сколько их за последние годы, выбросившихся и убиенных - кулаками-ногами-битами, тоской и алкоголем, наркотой и низколобостью издателей, утратой в народе божественного отзвука слова… В Екатеринбурге - Борис Рыжий и Сергей Нохрин, Роман Тягунов и Владимир Мишин, в Перми - Николай Бурашников и Борис Гашев, Юрий Власенко и Арсений Бессонов, в Омске - Аркадий Кутилов, в Кемерове - Максим Уколов и Владимир Ширяев, в Красноярске - Николай Рябеченков, в Пыталове Псковской области - Геннадий Кононов, в Томске - Михаил Орлов и Максим Батурин, в Иркутске - Пётр Реутский и Борис Архипкин, в Москве - Илья Тюрин, Татьяна Бек и Анатолий Кобенков… Это - только навскидку. Боюсь, что список огромен.
И есть одна особенность: подавляющая часть из названных поэтов подходят под степановское определение "Другие". Какие-такие "другие"? Поэты не от мира сего. Поэты - всегда "другие". И Лермонтов - предтеча: "Нет, я не Байрон, я другой …". Всегда, да не всегда. Согласимся: литературная, да и не только литературная Москва, так сплела ажурную паутину, что журналы, где могут явить себя творцы - преимущественно в ней самой. И тут паучье царство раздваивается: на правых и левых, вокруг которых, соответственно, группируются им подобные. Условно говоря, в "Наш современник" залетают свои мошки, в "Знамя" - свои комары. Мало того, этот мир назначает "Больших".
Недавно по каналу "Культура" в одноименной передаче некто Дмитрий Кузьмин, развалившийся в павлиньих штанах на телевизионном насесте, изрёк примерно следующее: мол, за пределами Москвы и Питера поэта встретить сложно… Да ну?! "Поучайте лучше ваших паучат!"
А те, кто разрывает шмелиным весом паутину "толстяков"?
- "Толстяки" тяжело дышат, они больны астмой, - говорит мне Степанов, - пока в "толстых" журналах прочитают ваши стихи или прозу, пока дадут ответ - положительный или отрицательный, пока, в случае положительного ответа, напечатают, пройдет год, а то и два…
Действительно, за это время поэт в поисках хлеба насущного может угодить куда-угодно: например, на панель - в пиар-журналистику - и перестать писать стихи, успеет выпасть из окна, спиться и исширяться… Что, настоящие не сопьются, не исширяются и на панель не выйдут? О, да. "Настоящие" исправно печатаются в "толстяках". Зачем же им прибегать к экстриму? Остальные - "Другие". Не настоящие?..
Степанов же издает "тонкие" журналы. Подвижные и гибкие. Манёвренные. Рукописи читает быстро. Сам. Никому ничего не перепоручает. Раскроешь первую страницу "Детей Ра", а там - добродушная физиономия Евгения "с прищуром азиатским" и краткое, но обнадёживающее воззвание: "Пишите. Напечатаю!" И уже напечатал: поэтов Ростова-на Дону и Киева, Омска и Самары, Саратова и Иркутска, Удмуртии и Азербайджана, Болгарии и Финляндии…
Пока еще "Другие" не прошли маршем от Москвы до Киева, от Киева до Берлина и, пересев в самолеты, не долетели от Берлина до Нью-Йорка, зато почувствовали родство и синхронность своего бытия - с 15-го по 26-е ноября они заставили своей причудливой разноголосицей вибрировать мировой эфир - сперва в солженицынском центре - библиотеке-фонде "Русское зарубежье" в Москве на Таганке, затем - в салоне "Классики ХХ1 века" на Чеховской, потом - в книжном магазине №21 на 5-й авеню Манхэттена в США, в дальнейшем - в Булгаковском доме на Садовой, после - в Институте русского языка им. Виноградова на Волхонке и в завершении - в гостинице "Олимпия" в Саратове!..
"Другие" прочистили воздух, надышанный "толстяками".
2. ЗЕРКАЛА, ОБРЕТЁННЫЕ НА СВАЛКЕ
То, что это была генеральная прочистка воздуха, у меня - никакого сомнения. Вот подходит к микрофону апостол метаметафоры, некогда опальный преп Литинститута, ныне доктор философских наук и номинант на Нобелевку Константин Кедров, лучащийся улыбкой, как фраза Аполлона Григорьева "Пушкин - наше всё!" И высекает "Морд палиндром" (это когда встречаются два зеркала - справа налево читается также, как слева направо):
…Калигула калу ГУЛАГ Ад юла Малюта А дог Ягода Вонял Ульянов…
Сидящий со мной в зале православный поэт и кинорежиссер Сергей Князев рассмеялся. Подействовало? А Кедров продолжает:
…Це Брежнев вен жеребец Андропов опор дна Горби киборг…
Код имени, код судьбы - на это указывал ещё в начале ХХ-го века насколько "помешанный", настолько гениальный Велимир Хлебников. Нелепо не замечать сие через столетие.
Вот выходит муза и соратница Константина - Елена Кацюба и наводит на Человечество ещё одно зеркало - суперпоэму "Свалка", "визуальную, интеллектуальную и виртуальную, не имеющую начала и конца, чётких границ во времени и пространстве, а также одного постоянного состояния, живущую и двигающуюся во множестве вариантов, каждый из которых является истинным". На свалке (если пристально вглядеться в звуковое содержимое этого слова-понятия) найдут друг друга:
АС и СЛАВА СКАЛА и ЛАВА КВАС и ЛАВКА ЛАК и ВАКСА ЛАВ и ЛАСКА ВЛАС и КЛАВА Они наедятся САЛА и станцуют ВАЛС
Ну-ка, прикиньте: как отнеслись бы к таким "изысканиям" в "толстых" журналах? Правильно: отправили бы на свалку. Я раньше думал: "Москва у нас - одна, единственная-разъединственная. А теперь вижу: их две! А между ними - поэты, мыслящие инако". Выхожу к микрофону и читаю "Сон о раздвоении Москвы":
Когда Москва с Москвой пластается, Россия крепко спит, как старица. Не тронь её в блаженном сне. Не то проснётся с перепою: - Москва пластается с Москвою?.. Пущай пластаются оне! Пока стенают бондаренки, швыдкие ножками сучат, в России спят большие реки и малые, как дети, спят… Концовка - такая: …Пока одна Москва невинная другой талдычит, что она собой пьяна, как смоква винная, когда другая не пьяна, в России, убелённой старцами, берут за ухи пацана у прозорливого окна какой-то слепошарой станции: - Гляди Москву! Их стало две. Ну, а когда проснёшься в силе, чтоб досмотреть свой сон в Москве, скажи, что мы их отменили…
В зале дважды свистнули. Задело московитов? Потом дважды подошли ко мне незнакомые люди: "Нам такие же сны снятся!" Оказывается, в зале - не только поэты, слушающие поэтов, но ещё и те, для кого пишутся стихи. А собственно, для кого-чего они пишутся? Для самовыражения? Слабое утешение. Для преображения мира? От Гомера до Достоевского - все пытались его преобразить. "Красота спасёт мир". Свежо предание, но покамест не спасает. Однажды я пришел к мысли, что поэзия, равно как и все виды прекрасного (хотя поэзия может и не быть изящной), существует для борьбы с мировым Злом. В том числе, или, в первую очередь, в самом поэте-творце. А может, и в Творце, раз мы - по образу и подобию Божьему?
…У Сергея Бирюкова, президента Академии Зауми - голос-вантуз. Прокачает в вашей душе любую "пробку", удалит энергетический засор. Высокий и звонкий, чуть поднемеченный преподаванием в университете имени Мартина Лютера в города Галле, как бы засасывающий своими фонетическими кульбитами - дева-льва-ция! - не хуже, чем "мизюнь!" легендарного футуриста Алексея Кручёных, этот голос заставил собраться разлагающейся было на шумы и шепотки, рассредоточенной тишине. Оголённая, как провод, поэзия. Кто скажет, что это не она?..
И - напротив - прочитанные тихим шелестом голоса, как отделённые от тел человеческие ауры, достигшие в освобождённом полёте качества нимбов, - краткие, от трёх до десяти строчек, верлибры словно идущего к нам из будущего менгрельского пилигрима Юрия Милоравы:
как знамя стуком белым многосильным тишина
В отличие от "собирателя тишины" Бирюкова, здесь сама по себе тишина уже полна "многосильного стука"…
3. "ДРУГОЙ" ДРУГОМУ - ДРУГОЙ
Чем ещё хорош Степанов, тем, что собрал вокруг себя "Других", но разных. Вскоре после меня на сцену вышел Рабинович. Нет, не из анекдота - из московского Института культурологии. Приземистый, плотный, с чуть пригнутой вперёд головой ушедшего в защиту боксёра. И сразу сбил лёгкую академическую спесь с поэтического президиума, в чьей скульптурной группе значились Кедров, Ткаченко, Бирюков, Степанов и Олег Хлебников. Защиту я не ради красного словца обозначил. Оказывается, доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник названного вуза и поэт Вадим Рабинович имел прямое отношение к дипломированным изысканиям почти всех членов президиума. Либо - в ранге научного руководителя, либо - в статусе оппонента. Получается, вывел в люди и того, и другого, и третьего, и четвёртого. Проставил в тексте их биографий свою запятую. И стихи про неё же сложил:
Из великих революций я отдам признанье той, как типограф Альд Мануций мир украсил запятой. Мир был целый и единый и настолько был простой, что как неразъединимый не нуждался в запятой.
Единственный, кто избежал надзора Рабиновича, так это Степанов. Однако - до поры-до времени. Теперь-то, на фестивале, будьте любезны, его Рабинович идентифицировал. И уже, как непроизвольный научный руководитель, на путь истинный наставил:
Фамилию мою анекдотичную Иные полагают неприличною. Находятся порой такие сволочи, Которым ненавистны рабиновичи. Я - атеист с фамильей Рабинович, А "рабби" - поп, попом был род мой начат. А значит, в переводе я - Попович. А в век двадцатый это что-то значит!
Ежели "в век двадцатый это что-то значит!", то уж в век двадцать первый значение рабиновичей переоценить просто невозможно. Учитывая, что когда-то, сразу после окончания отделения журналистики ВКШ при ЦК ВЛКСМ, нынешний предводитель "Других" Степанов поступил в Женевский Университет христианского образования, то сегодня под наметившимся руководством у Евгения Викторовича есть все шансы стать настоящим Поповичем. А то и Папой Римским. Видно ли "Других" со стороны? Предположим, еду я в метро и, упершись в кого-то прозорливым взглядом, утверждаю: "Это - "Другой"!". По сути, так оно и было. Подъезжая к Маяковке, дабы выйти на Большую Садовую, 10, а там - в арку и налево - в "нехорошую" квартиру, ставшую нынче музеем Булгакова, где должны были проходить два антагонистских действа под названием "Ямбы ХХ1 века" и "Верлибры ХХ1 века", я обратил внимание на человека в клетчатом пиджаке, из которого высовывалась загипсованная рука, поддерживаемая пёстрого цвета платком. Волосы длинные, нечёсаные и, я бы сказал, подзабывшие язык шампуня. Очки - с диковатыми бликами в металлической оправе и едва ли не треснутым стеклом… Коровьев?
Сначала, на выходе из метро, этот субъект шёл за мной, затем, на всякий пожарный, я уступил ему дорогу и вдруг понял, что он движется туда же, куда и я. Человек с перевязанной рукой вёл меня за собой, словно магический провожатый. Потом я увидел его в Булгаковском Доме и, отшатнувшись, как от материализовавшегося литературного призрака, хотел было юркнуть в рукав смежной комнаты - и…чуть не вошёл в зеркало - огромное, зыбящееся выше шкафов, хитро разложившее в собственной глубине людей и предметы. Коровьева же почему-то представили Евгением Лесиным. Оправдываясь перед своей загипсованной рукой, он несколько сердито прочёл:
Вот женщина сидит с угрюмым видом, Читая новомодное гавно. Места не уступает инвалидам. И мне не уступила ни одно. А я с рукою сломанной балдею. Мой разум возмущенный закипел. Я гипсом ей ударил прямо в шею. И грустно, с укоризной, посмотрел.
Я не знаю, что там читали в книжном магазине №21 на 5-й авеню Манхэттена другие наши собратья из племени "Других", но, к примеру, Степанов, не огласивший в Москве, как Президент фестиваля (и к этому надо отнестись одобрительно) ни одного личного сочинения, между тем, накануне свершившегося поэтического действа, создал вещь, наречённую "Оруэлл-2010". Стоит её привести целиком:
Кублановский уехал в Норвегию. Он уехал туда на пять лет. И строчит удрученно элегию, Что в России он видный поэт. Ермолаева стала монахиней. Упорхнула в заброшенный скит. Все анапесты, все амфибрахии Позабыла. Молитвы твердит. Василевский с богатым Чуприниным Было дело открыли кабак. Но смекнули: кабак не по чину им. И открыли коммерческий банк. О журналах забыли. Журнальные Изменились делишки всерьёз. Д. Кузьмин стал главенствовать в "Знамени". Поэтесс в пух и перья разнёс. Говорит: "Только мальчики, мальчики Поднимают поэзии флаг. Перестройку мы правильно начали. Тот, кто женщин печатает, - враг!" "Новый мир" - под редакцией Кедрова. Кедров - на авангардной тропе. Он сказал вероломно "покедова" Рейну, Кушнеру, ну и т.п. Воцарились Кацюба, Тышковская, Бирюков и Степанов, стервец. …Вот и кончилась сказка московская. Вот и сказки конец.
Тут, наверное, для людей непосвященных следует раскрыть xу есть ху. Кублановский - зав. отделом поэзии в "Новом мире", Ермолаева - редактор аналогичного отдела в "Знамени", Василевский - главный редактор "Нового мира", Чупринин - главный редактор "Знамени", про Д. Кузьмина уже можно промолчать, со всеми остальными вы так или иначе познакомились. Самое потрясающее, что пророчества Степанова стали сбываться: Кублановский действительно уехал. Только не в Норвегию, а во Францию, что тоже хорошо. Остаётся подождать 2010-го года.
Да ещё - получить "Степановские талоны": пропуск на издание книги в подведомственном ему "Вест-Консалтинге". Слухом земля полнится: участникам фестиваля эти талоны выдавались. Всё возвращается на круги своя. Слава Богу, опять началась жизнь по талонам! На то Степанов и Президент. И, как Президент, он понимает: на все таланты талонов не хватит, но народ талантами отоваривать надо.
Юрий Беликов
На снимках: политбюро "Других" - (слева направо) поэты Константин Кедров, Евгений Степанов и Александр Ткаченко; "загипсованные" стихи читает Евгений Лесин; "Свалку" озвучивает Елена Кацюба; Юрий Беликов в зеркале Булгаковского Дома.
