ВОЖДЬ ДИКОРОССОВ

"Была бы у меня шляпа, сняла бы её перед человеком, написавшим "Сглаз бытия", или "Ручное солнышко", или "Луна уродцев", или: - перечислять все просто глупо. Прошу снисходительно отнестись к моим подпрыгиваньям, потиранью рук, взволнованному дыханию на экран монитора. Знаете, нечасто, но бывает случайная, никак не предугадываемая по внешним признакам жизнедвижения, радость. Когда что-то неожиданно хорошее происходит со мной, удивляюсь, за что: я довольно заурядный человек с простой жизнью и известной склонностью к стихосложению. С Вами же это хорошее должно случаться ежедневно - за Ваше бескорыстное служение Поэзии и России. Вы удивительный, одареннейший поэт и человек. Восклицательного знака не ставлю, так как говорю очень серьезно". Елена Гончарова. Ставрополь.

Таких писем к поэту Юрию Беликову приходит в Пермь немало. Из разных городов - Красноярска, Новосибирска, Иркутска, Кирова, Екатеринбурга, Великих Лук, Йошкар-Олы, Обнинска, Подольска, Кисловодска: Как будто Пермь - это Москва, а может быть, четвертый Рим? Словно и впрямь напророчествовал 18-летний Беликов, когда-то живший в Чусовом: "Перемещается ось земли:" Вот она и переместилась: для кого-то - незримо, а для тех, кто шлет ему стихи, просьбы написать предисловия к выпускаемым книжкам или публикациям в различных журналах, - более чем рельефно.

Есть торговые империи. А есть империи духа. Пожалуй, именно такую империю и создает (если не создал) Юрий Беликов, составивший и выпустивший при участии газеты "Трибуна" в московском издательстве "Грааль" книгу "Дикороссы. Приют неизвестных поэтов". Недавняя "Литературка" назвала этот труд "беспримерным рейдом по российским тылам" и "энциклопедией", явившей "подлинный, страшный лик русской поэзии, никакого отношения к столичным бомондам не имеющий".

Дикороссы - это те, кто не надеется на приход садовника и любовь Родины. Судя по всему, дикороссы - уже общность со своим "самодержцем" и столицей - Пермью. Правда, сама-то Пермь про то, что она - стольный град Дикороссии, кажется, ничегошеньки не знает. В чем и парадокс.

Об этом мы и хотели поговорить с Юрием Беликовым. Тем более, что для разговора есть, как минимум, три повода. В Москве и Пушкинских Горах только что закончился фестиваль поэзии, проходивший под знаком "Илья-Премии". Одним из его организаторов был мой визави, привезший на фестиваль заметный пермский творческий десант. Во-вторых, фестиваль совпал с выходом в киностудии "Новый курс" первых экземпляров мультимедийного компакт-диска под названием "Юрий Беликов. Избранное". А кроме того, в 5-6 номере основанного Виктором Астафьевым журнала "День и Ночь", в редколлегию которого предложили войти Беликову, напечатана большая подборка его стихов последних лет.

- Юрий Александрович, на первый взгляд, кажется странным - проводить всероссийский фестиваль в Москве и Пушкиногорье приглашают человека, живущего в Перми. Поневоле хочется спросить: "В столице что - "своих" не нашлось?"

- Лена, извините меня, но такие вопросы, не обязательно к вам сейчас пришедшие, кто-то может отнести к проявлению провинциальности мышления. Это - из разряда, что живущие в провинции - хуже, второсортней, чем те же москвичи. Кстати, у них-то подобных любопытств как раз и не возникает. Пригласили и пригласили: А почему - нет? Что за дискриминация?! Мы живем в изменившемся мире, в котором, хоть и полно монополистов, но давно отсутствует моноцентризм. Приглашают же Евтушенко в Пермь в качестве "гостя губернии". Отчего же меня не могут пригласить в Москву или в Пушкинские Горы?!

- Да, но обидно же, что вы выступаете в других городах России, а в родной Перми, насколько мне известно, не было ни одного вашего творческого вечера?

- А это ко мне отношения не имеет. Это имеет отношение к Перми. Честно говоря, меня сие меньше всего заботит. В 2001-м году у меня был единственный официальный творческий вечер в Чусовом. Организовал его при поддержке даже не города, а заводчан Владимир Маслянка, нынешний директор литературного дома-музея Астафьева. Вечер засняли на видео. Потом передали кассету мне. И вот, верите ли, что я, хоть прошло с той поры уже три года, эту кассету, каюсь, не посмотрел: Видимо, мой удел - смотреть на других.

Так сложилось, что, живя в Перми, я как бы живу вне Перми. И не только я один. Как угодно нас нареки - маргиналами или не маргиналами (кстати, я никогда маргиналом не был, всегда чувствовал свои корни), но то, что называется пермской структурированной жизнью, существует от нас отдельно. Как некие сады Семирамиды. Яблоки из этих садов нас по темечку не тюкают. В свою очередь, допускаю, что и наши яблоки кажутся в садах Семирамиды на вкус кислыми. Параллельные миры: Поэтому можно, конечно, лишний раз нажать на педаль сногсшибательной тайны, что, как прозвучало на всероссийском писательском съезде в Смоленске, Пермское отделение Союза российских писателей - единственное на всю Российскую Федерацию не имеющее своего помещения, однако об этой "кислой тайне" там, в садах Семирамиды знают уже много-много лет:

- Расскажите лучше про фестиваль:

- Вот это - другое дело! На будущий год исполнится пять лет, как в России проводится литературный конкурс памяти 19-летнего московского поэта и философа Ильи Тюрина. Это был мальчик из элитной журналисткой семьи. Только при слове "мальчик" я внутренне спотыкаюсь, потому что Илья писал: "Всерьез не покинешь себя-старика". А известный прозаик Владимир Крупин, познакомившийся с его творчеством, обмолвился, сопоставляя себя и Тюрина: "Илья старше меня во времени". Заметьте: не по времени, а во времени. Вот лишь несколько красноречивых цитат из Ильи: "Среди толпы Бог в самой тусклой маске", "Репетируя Дух, сын с отцом оставляют меня одного:", "Удивленный Господь, четвертованный за триединство". Лишний раз убеждаешься в правоте автора "Розы мира" Даниила Андреева, говорившего о поэтах-вестниках.

19-летний мудрец, разочаровавшийся в "гуманитарщине" столичных тусовок и порывающий с ними, как, собственно, и с невостребованной обществом поэзией духа и мысли. Илья уходит в санитары Склифа, чтобы заняться делом более, по его разумению, достойным. Однако он утонул, купаясь с другом в Кировском затоне Москва-реки. Последней его фразой было: "Надо плыть!", хотя он не очень хорошо плавал. Вот мы и плывем, родители Ильи Тюрина и его последователи-единомышленники, создавшие благотворительный фонд его памяти и конкурс "Илья-Премия". Плывем, привлекая в свой заплыв все больше и больше дикороссов - по преимуществу юных самородков из глубины России, помогая им не только держатся на плаву, а и грести против течения. За четыре года существования премии издано несколько книг и альманахов, куда вошли стихи лауреатов. Разумеется, Пермь в этом ряду занимает отдельное место. Любопытно, что это даже признали в верхней палате парламента: на нынешней церемонии Илья-Премии, которая проходила в Музее Пушкина, выступавшие "от Совета Федерации" и вручавшие финалистам конкурса соответствующие дипломы не удержались от восклицания: "Получается, что Пермь - поэтическая столица России!"

А ведь и правда: начиная с 2001-го года лауреатами и финалистами Илья-Премии стали молодые пермские поэты Арсений Бессонов, Павел Чечеткин, Дмитрий Банников (в Москве посмертно издана его книга "Пора инспектировать бездну"), Андрей Цой, Денис Голиков, Роман Мамонтов, Евгений Усталов, Юлия Балабанова и Ольга Роленгоф (номинация "Ступени"). И не забудьте 14-летнюю Катю Гашеву, чьи стихи были отмечены жюри Илья-Премии и звучали на нынешнем фестивале в исполнении автора с престижных подмостков - того же пушкинского Музея и эстрады парка в Сокольниках. Если б их слышал ее дед, поэт Борис Гашев:

		Ты уйдешь, и останутся вещие сны,
		Неразборчивость осени, стекла оконные.
		А за окнами ночи, как речи, темны,
		А за окнами крыши - обрывы бессонные.
		Дождик плачет навзрыд, и стучится ко мне.
		Сколько слез я вот так проливала?
		Разбегаются тени по голой стене -
		От прорыва бегут до провала.
		И все выше бесовские лопасти крыш
		И небес целина стала тоньше.
		А вокруг тишина. Силуэт  - ты стоишь,
		А тебя уже нету здесь больше...

- Печальные, совсем не детские стихи! Прямо как у Ильи Тюрина! Кстати, я читала, что Юрий Кублановский, который заведует отделом поэзии в журнале "Новый мир", назвал "Илья-Премию" на фоне других молодежных литературных премий самой неангажированной. Но вот в той же "Литгазете", отметившей дикороссов, критик Ефим Бершин призывает "отказаться от очередей за премиями и местом в энциклопедиях". Как вы относитесь к этому призыву?

- Это - здравый призыв. На церемонии вручения я рассказал одну притчу, которую почерпнул у пушкиногорского писателя-молчальника Бориса Сергуненкова. С ним меня познакомил известный пермякам Валентин Яковлевич Курбатов, поведавший: мол, живет здесь, поблизости от Михайловского, замечательный человек - утром берет чистый лист бумаги, ставит на нем дату и более к листу не прикасается. Так - каждый день". Но до этой писательской схимы Сергуненков издал дивную книжку "Прогулки к Пушкину пешком и на велосипеде". Вот как они заканчиваются. Встречает Пушкин Сергуненкова: "Ну что, пишешь?", - спрашивает. "Пишу", - отвечает. "Ну, пиши, пиши, а я помолчу". Вторая встреча с Пушкиным. "А теперь молчишь?" - спрашивает. "Молчу". - "Ну, молчи, а я попишу". В третий раз встречает Пушкин Сергуненкова: "А теперь пишешь и молчишь?" - "А теперь пишу и молчу". Больше они с Пушкиным не встречались.

К чему я клоню? К тому, что сегодня, когда поэтом именуется всяк сверчок - от Пригова до Ларисы Рубальской, когда безостановочные шестидесятники не устают нам подавать концертные примеры, самое время замолчать, чтобы не стоять в этом сомнительном ряду. Пройти испытание молчанием и немотой. "Чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь", - написал когда-то поэт Николай Ушаков. Особенно это касается поэтического молодняка. В этом смысле "Илья-Премия" как раз исключение из правил. Она передает завет от Ильи Тюрина, который, нося в себе гениальный замес, не напечатал ни одного стихотворения и высмеял погоню за раздачей литературных наград в эссе "О премиях".

Сама же "Илья-Премия", как мне представляется, дается вовремя. На творческом старте. Когда это необходимо. Дальше человек действует в соответствии с закрученной в нем пружиной поведения. Например, нынешний обладатель Гран-при 21-летний поэт из Сыктывкара Андрей Нитченко сказал мне, что это - его первая и последняя премия. Потому что после начинается серьезная несуетная работа.

- Вы ведь тоже, Юрий Александрович, давно не издавали книг. Что это - вариант повышенных требований к себе или своего рода бегство от действительности?

- Скорее всего, бегство от подмены ценностей. Мне не нравится, что к литературе, издательскому делу применяют исключительно рыночный аршин. Рыночное - хорошо, не рыночное - плохо. Это примерно то же самое, что раньше называлось "идеологически выдержанным" и, соответственно, "не выдержанным". Допустим - так. Но общество наше настолько извращено (тут уж постарались все, кому не лень), облучено радиацией пошлости, обречено на взращивание уже нескольких поколений духовных мутантов, что без сомнения предпочтет рыночный штрих-код, потому что ему навязали: это - "хорошо". Но это не значит, что это - хорошо. Посему я не то что бы противник, но не союзник так называемых имиджевых, или, если уж быть откровенным, глянцевых проектов в культуре: "гость губернии", "пермская культурная диаспора": Эти проекты могут быть сопутствующими, но не основными! Не смешите людей: не помогайте тем, кому это не нужно. Помогите тем, кто рядом с вами, но кого вы не видите:

- Судя по всему, вы, находясь в Перми, переложили этот вариант помощи на другие города - на Москву, где вы входите в состав редколлегии альманаха "Илья" (в нем действительно напечатаны творения многих пермяков), а теперь и - на Красноярск, на издающийся там общероссийский журнал "День и Ночь". Каких в ближайшее время ждать на его страницах пермских зарубок?

- Ну, во-первых, там уже были напечатаны стихи многих дикороссов - Николая Бурашникова, Бориса Гашева, Валерия Абанькина, Юрия Асланьяна, Арсения Бессонова, Павла Чечеткина, Ксении Гашевой: В юбилейном астафьевском номере "Дня и Ночи" за этот год было опубликовано эссе Романа Мамонтова "Некому березу заломати, или В том самом Чусовом". В нем - преломленный взгляд человека, лично Виктора Петровича не знавшего, но вдруг очутившегося в его крохотном чусовском домике на улице Партизанской, где сейчас - музей, и словно удивившегося, как в таком сжатом пространстве можно было творить красоту. В уже вышедшем 3-4 номере журнала - стихи Анатолия Субботина, поэта, еще по настоящему не прочитанного. А его парадоксальная проза, равно как и "солдатская" повесть Юрия Асланьяна, увидят свет в 7-8 номере, который выйдет в конце года.

- Довольны ли вы компакт-диском киностудии "Новый курс" с вашими стихами?

- Если я скажу, что доволен, то погрешу против истины. Если скажу, что недоволен, тоже погрешу против истины. Знаю, например, что в Москве, где этот диск у меня едва ли не оторвали с руками, многие люди не отходят от компьютеров - внимают, дивятся, вздыхают. Увидели меня словно с другого бока, как будто раньше не знали: Курбатов прислал мне из Пскова сообщение, в котором поздравляет с вышедшим диском. "Блестящее чтение!" - пишет. Я же к себе придирчив, и вижу (слышу), что такую-то вещь можно было изобразить иначе. Могу лишь сказать, что проект, затеянный Павлом Печенкиным при участии университетских филологов, не имеет пока аналогов в России.

- Известно, что вы - мастер мгновенных экспромтов. Часто - искрометных, иногда - немилосердных. Сама была свидетельницей, как они "уходят в народ". Не порадуете ли чем-нибудь свеженьким, но вместе с тем - дружественным?

- Раньше я их вообще не записывал. Породил, прочитал - и забыл. Но тут решился внять голосу маэстро Пичкалева: "Ты записывай, записывай!" И у меня возникла целая галерея образов, словно коллекция бабочек у Набокова. Даже новый глагол придумал: экспромприировать. Слил два слова - "экспромт" и "экспроприация". Просыпаюсь и сам себя спрашиваю: "Кого сегодня будем экспромприировать?" Нынешним летом, когда под купами санатория "Демидково" собралось "Пермское землячество", включая и. о. губернатора Пермской области (он же автор книги "Штрихи"), я выдал:

		Второй уж век, как я пишу стихи.
		А кто-то - песенки:
		А Чиркунов - одни "Штрихи",
		но сразу - в Хельсинки!
			
		- От Хельсинки - один шажок до Швеции,
		а там и Нобелюга, пацаны! -
		сказали мне в пресс-службе люди вещие. 
		- Олег - он классик. Вы же - чиркуны!

Я услышал бурные, продолжительные аплодисменты.

Беседовала Елена Варенникова