Великая вседозволенность
и пустое постоянство

МАРИНА КУДИМОВА

Этим летом я имею полное право отметить юбилей. Ровно сорок лет назад детское несогласие с миром соблазнило меня впервые записать стихи, которые довольно задолго до этого события свободно, многовариантно и безгласно гуляли по моему бессознательному. Предав - во всем деепричастном полносмыслии - собственное бессознательное бумаге, я перешла в иное творческое качество. Я потеряла свободу, материализовав амбицию. Спустя большое время станок Гутенберга скрепил неравноценный обмен свинцом. Думаю, металла сего ушло на ратификацию значительно больше девяти смертельных граммов. "Дикоросс" Виталий Науменко замечательно обыграл эту вечную альтернативу:

		И на ветхих облаках надежно
		я держусь за руку полубога,
		а с земли неутомимый Шманов
		мне кричит о творчестве своём.

За сорок лет прерывистого писания и непрерывного чтения стихов я убедилась в том, что Иоанн Гутенберг, а впоследствии Билл Гейтс амбицию ценят несопоставимо выше свободы. О существе же такого эфемерного понятия, как дарование, ни тот, ни другой, ни их многочисленные сотрудники просто не имеют служебной инструкции, руководствуясь в каждом отдельном случае некой среднестатистической величиной признака. Например, в 70-х годах прошлого столетия в ранг дарования одинаково возводилась и способность незамедлительно создать стихотворный фельетон по любому актуальному поводу, и куда более изощренное умение за срок пребывания в Доме творчества написать книгу, обладающую единственным свойством - эффектом резонанса. То есть, когда все стихи в ней заведомо настроены на одну интонационную частоту, и критик, взявшийся за рецензию, просто обязан не попасть в унисон, дабы не ухнуть в бездну, как хрестоматийная рота солдат на хрестоматийном мосту. К безднам, впрочем, мы еще вернемся.

В той или иной степени дар, тайна, прихотливо сочетающая свободу и амбицию, до поры до времени ведет (несет) представленных на мое обозрение "дикороссов" в дебри абсолютно русского сусанинского комплекса, который я бы назвала социально- метафизическим. Для того, чтобы объяснить, что я имею в виду, достаточно привести полностью стихотворение Анны Павловской:

			    * * *
		Я перестала плакать, перестала
		Читать стихи, чтоб слышала родня.
		Я, кажется, сама в себя врастала,
		И поняла -  нет близких у меня.

		Тогда к друзьям свои простерла руки,
		Но, слыша равнодушный разговор,
		Я поняла, что я врастаю в звуки
		И что людей не знала до сих пор.
		К любимому вела меня дорога,
		Но, видя виноватый взгляд его,
		Я поняла, что я врастаю в Бога,
		И больше в мире нету никого.

"Все болит у древа жизни земной!" - фраза Константина Леонтьева, которую я часто повторяю, "сама в себя врастая", выходит вовне выдохом первохристианских мучениц: именно женщина-римлянка, умирая за веру, успела добить мучителей коротким: "Non dolet!" - "Не больно!" Органическая боль, причиняемая жизнью, душевные раны, наносимые людьми, и инстинктивное отпрядывание, отшатывание от нее - так ребенок отдергивает в последний момент руку от огня - ведут к отчуждению ("Кто жил и мыслил, тот не может:" и т.д.) Оно чрезвычайно инерционная штука. А откуда же тогда берется любовь? Согласно общей теории относительности силы тяготения и инерции эквивалентны. Коль скоро источниками и проводниками боли служат люди, чаще всего самые близкие, инстинктивное стремление к одиночеству, а вовсе не "гражданские мотивы", и есть социальная составляющая русской поэтики. Иван Клиновой самоопределился здесь следующим образом:

		Я хочу быть один, у меня еще много иллюзий.

Экзистенциальная филология Арсения Бессонова такова:

		Единение да одиночество -
		Один корень в этих словах.

Со-лауреата Клинового по премии памяти Ильи Тюрина словно подслушал "батька" Шевчук, назвав свою новую программу "Единочество".

Как же у нас, "дикороссов", обстоит дело с метафизикой? И как она сочетается, как сплавляется с "социалкой", болью, причиняемой жизнью через людей? В сегодняшней России владельцы крупных предприятий поступают просто: они избавляются от "непрофильного бизнеса", сбрасывая социальную сферу в нищие региональные бюджеты. Это создает в социуме степень напряженной неуверенности, которая на выходе позволяет имитировать общественную активность. Но стук шахтерских касок не настораживает власти предержащие, не стимулирует ответную инициативу, а навевает иллюзию Британских островов: в сладких снах первый попавшийся губернатор видит себя баронессой Тэтчер, одолевшей мятежных шахтеров многолетним игнорированием. Олигархи от поэзии, каждый из которых - от Бродского до Евтушенко - не раз публично заявлял об отсутствии преемников своей не очень тяжелой лиры ("За нами никого нет", "Мы - последний поэт России" и пр.), кажется, находятся в аналогичном самообольщении.

Стоит вернуться к стихотворению Анны Павловской, чтобы проследить тенденцию. Попытка единения лишь убеждает в абсолюте одиночества, и метафизическое превращение, "врастание в Бога" происходит на фоне абсолютной пустоты ("И больше нету в мире никого"). К встрече с собственно Человеком готов Вячеслав Тюрин: ":ищу собеседника, жажду встречи" (ср. у Мандельштама: "Читателя, советчика, врача!/ На лестнице колючей разговора б!"). Клиновой уже требует доказательств человеческого присутствия в мире:

		Ты докажи мне, что не все - тщета,
		Что в городе есть место человеку,
		Которому еще нужна мечта,
		Как осязание слепому греку!

Для Литасова контуры стерты даже в библейском "Esse Homo!": "Се человек, наружность его блекла". В целом "сансара-нирвана", глубоко буддийское уже не отчуждение, но очуждение мира, для "дикороссов" весьма характерно:

		Hас уже не найти. Мы спешим раствориться в полночьи,
		Позабыв в темноте и себя, и дорогу, и свет. (Станислав Шрамко).

С таким восточным поворотом связаны все попытки преодоления "эго" у столь разных поэтов, как Катя Цыпаева ("Мой уровень - отсутствие его") и тот же Дмитрий Литасов, который во многом опирается на веды и дзен:

Так, странствуя, я нахожу себя - 
Недвижное пустое постоянство.

Безумно интересные и оформленные лишь графически исламские аллюзии попадаются в дикоросских стихах. Причем, и здесь почти дословно совпадают несовместимые по стилистике и мирочувствованию поэты. У непрерывно рефлектирующей Павловской вопросы "родительного падежа" (ее синтаксис способен поставить в тупик целый академический институт!) заткали дорогу "арабской запутанной вязью, /Которой славянская не переносит душа". У кармического натурфилософа Литасова "Плывут, как арабская надпись витая, /Пестрящих людей облака".

И все же, все же, все же, как говаривал Александр Твардовский, рекомендовавший топить котят, пока слепые. "Отсутствие уровня" в иной системе понятий можно идентифицировать как отсутствие Христа, личного, "живого в помощи" Бога, пребывающего рядом с человеком "во все дни до скончания века". В этом смысле почти все "дикороссы" - наследники Лермонтова: разговор "звезды с звездой" внятнее им во чреве "пустыни, внемлющей Богу". Одинокое странствие в том гениальном стихотворении позапрошлого века приводит к той же пустоте и в веке нынешнем. Но Лермонтов, живший в лирике, по тонкому замечанию Розанова, словно до сотворения человека, следил полет ангела "по небу полуночи" и ощущал тепло "заступницы мира холодного". Иван Клиновой живет в чуть более позднюю, но доименную пору:

		Еще не всё наречено -
		Всё в ожидании Адама...

Пустыня Виталия Науменко простирается ввысь от "поверхности земли":

		Но выше, выше -  пустота:
		не бойся ангелов паденья...

Имя Спасителя - и то с морфологическим искажением - называет только Павловская:

            	- Кто ты, дурочка смешная?
		- Я - Христовая невеста...

Даже не сильно "рубящий" по-русски компьютер немедленно отреагировал двумя альтернативными вариантами: "Христова" и - для вящего разнообразия - "Христова я". Фонетически эта неправильность отсылает к прилагательному "крестовая", но не в карточной, а в ремизовской версии (гениальная повесть "Крестовые сестры" поразительно совпадает с "генеральной линией" стихов Павловской). По модулю ответ в рамках приведенного диалога в корне отличается от ":больше нету в мире никого". Буддийская "пустота" модифицируется у многих авторов в проблему богооставленности. Сравните:

		Hичего нет страшнее оставленной Богом души... 
					(Станислав Шрамко)

И (или):

		Может, в этой стране Ты ушел на покой,
		не жалея ничуть о ненужной потере,
		отмахнувшись на раз беспредельной рукой
		от условных детей, получивших по вере?.. 
				        (Николай Пальчевский)

Тема богооставленности, однако, может быть отнесена к христианству только условно, как типичное заблуждение данного типа сознания. Как бы далеко ни простирались личные эксперименты авторов, все они, хотят этого или нет, воспитаны внутри христианской культуры. Митрополит Сурожский Антоний в беседе "О воплощении Христовом" предупреждал от столь распространенной подмены: ":мы все переживаем то, что мы называем богооставленностью, - будто Бог нас оставил, тогда как на самом деле мы должны были бы говорить о том, что мы оставили Бога, что мы Его забыли, что мы от Него отвернулись, что мы вывели Его из предела собственной жизни". Священник Владимир Пивоваров в лекции об Искуплении высказал радикальную мысль, что совершавшееся в Гефсиманском саду (Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? (Мф 27:46) "не происходило более ни с кем, и тяжесть этого никто из нас представить себе не может". Неявленность объекта метафизического обращения при его самоочевидном предзнании, предчувствовании - один из мощнейших стимулов творчества:

		Так молятся, когда не ждут ответа.	
             	Так молятся. В который час? Кому? 
					(Елена Хлесткина) 

Но "мощнейший" не означает "высший". Ксения Гашева, пожалуй, единственная, кто метафорически (стихотворение посвящено памяти ее физического отца) осознает подлинный масштаб беды:

		Потерять отца - то же, что потерять сознанье.

Другой вопрос, что поэтическое сознание не равно сознанию философскому, тем более религиозному. Оно (поэтическое) несоизмеримо стихийнее и неуправляемее. Сочетаемость свободы и амбиции поддается урегулированию, начиная с "присутствия уровня", будь то техническое мастерство или потенциал дарования. Высота Отказа, принятие "отсутствия" за эталон измеряется только наличием первоначального обретения. И тут вступают в силу иные параметры. Абстрактная свобода приобретает статус дерзновения. Амбиция, теряя латинский корень пустого тщеславия (ambitio) приобретает галльские черты благородства, то есть непоказного смирения.

Помимо Гашевой, как мне кажется, этой степени сподобились еще два поэта. Ни противопоставлять их остальным, ни сталкивать лбами между собой нимало не входит в мои намерения. Только радование и возможность поделиться мыслями. Поэтическое юродство Павла Чечеткина так же не схоже с трезвой кротостью Кати Цыпаевой, как самобичевание Павловской разнится от медитативной созерцательности Литасова. Чечеткин абсолютно барочный, игровой, восходящий к обэриутам и Веничке Ерофееву поэт. В нем так же прихотливо совмещаются русское и европейское начала на грани кощунства, эстетического фола, ныряния в безобразное с целью добыть в этой бездне жемчужину:

		И как всегда, один пиит
		В разорванном на части мире
		Над страшной бездною стоит
		И о любви гремит на лире!

Цыпаева - полная противоположность - словно демонстративно избегает всего внешнего в поэтике. В ней есть что-то сологубовское, какое-то нарочитое обезличивание бездны, которая не уступает чечеткинской, зачастую и превосходя бездонностью. Стоя пред такой глубиной, бессмысленно форсировать голос и представляться: в случае срыва никто уже не вытянет обратно. ВременнЫе пределы воплощения поставлены этой девочкой пугающе неукоснительно:

		Но горное эхо запело: "Вас нет!
		Вы - жители старого века.
		Идите назад: за моря, за леса,
		За синие горы, за реки.
		Вам дальше нельзя. Здесь другая стезя.
		Другим здесь расставлены вехи".

"Вас нет!" - это тоже "другое" ("Это - другое!" - говорил Лев Толстой своим фанатам, не желая пускаться в объяснения). Совершенно не та степень свободы, нежели растерянное: "Нас уже не найти" или - паче гордости: "Я хочу быть последней. Я должна быть последней" (Хлесткина). Это диагноз, который беспощадно поставлен самому себе врачом, не уповающим на исцеление извне. Но дерзновение простирается дальше и выше самоотрицания.

На этом этапе происходят вещи неожиданные. Скоморошествующий экстатический Чечеткин пересекается с самым - возможно, и единственным - духовно трезвым русским поэтом Владиславом Ходасевичем, в классической "Балладе" бившим ремнем "ангелов наотмашь". Чечеткину и ремня, и ангелов мало:

		Хватаю светило за волос и бью
		Его, ненавистное, палкой.

В том же стихотворении поэт из Перми делает признание, которое, в свою очередь, я поставила в основание своего социального диагноза:

		Я раб беспокойного свойства костей
		Сгибаться под тяжестью боли...

Дерзновение Кати Цыпаевой тише и конкретней:

		Я в поисках. Мои глаза не спят,
             	Они всегда глядят поверх закона.

Но за ее трагической неэкзальтированностью прячется смиренное и бесстрашное знание Великой Вседозволенности, ничего общего не имеющей с разнузданностью и расхристанностью. Это сверхзнание дает право без малейшего ущерба умещать Вселенную в пространстве родного городка Алатырь и спокойно декларировать в своей антидекларативной манере особое свойство, умолчанное, не замеченное или несоответственно гипертрофированное у Катиных сверстников:

		Но -  мой провинциальный русский дух,
             	Но -  эта рожь над пропастью рассвета, - 
            	Вот постраничный труд мой и досуг.

Заметим устало, что литературная "пропасть во ржи" как разновидность бездны неотъемлема от алатырского пейзажа так же, как, например, от новосибирского:

Мы встаем, мы готовы к провалу,	
Мы сегодня идем на провал.
 (Шрамко).

Только вопрос последствий провала открыт, как зев самой пропасти. Склонная к самоиронии куда сильнее, чем к социальному да и метафизическому оптимизму, Елена Хлесткина находит в себе силы огрызнуться:

		А мы еще поднимемся! 
		Во как!..

Поднимемся - поднимаемся, дабы увидеть "новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали" (Откр.21:1). "Недвижное пустое постоянство" эгоцентрического мира приходит в волнение - и дерзает на Великую Вседозволенность подвига. Движения от амбиции к свободе.

ПЕРЕДЕЛКИНО